Живые и мёртвые полностью

«Семейная» трапеза дает идеальный набор образов для пробуждения тех глубоких чувств, о которых идет речь. Пища и питье как факты располагаются в самом средоточии человеческих чувств [34]. В семейной трапезе и разделении пищи с братьями, сестрами и родителями пища приобретает моральную значимость. Вокруг нее могут получить выражение значения семейной жизни и становится значимым моральный авторитет общества. Кроме того, здесь могут быть выражены глубокие позитивные чувства любви, которые люди испытывают друг к другу, и могут обрести символичность те эмоции, относящиеся к глубоким видовым уровням, которые Кропоткин определил как «взаимопомощь» [75].

И благодаря им и вместе с ними в символах жестокостей убиения на кресте может также протекать и очищаться их противоположность — враждебность и ненависть. Люди убивают старшего брата и преподносят отцу, который, как они подспудно верят, ориентируясь на сфантазированный образ своих семей, вполне должен одобрять такие садистские коллективные действия и требовать их. Миф мессы и распятия очищает людей от осквернения их собственного «я» и от коллективного осуждения. Их виноватые «я» могут быть освобождены от страданий каждой отдельной жизни и от коллективного запаса страданий, накопленного поколениями. Состязательные чувства враждебности, заключенные в организованной жизни, могут быть загнаны вглубь или преобразованы в духовную идентификацию с принесенным в жертву сыном. Очищение от ненависти и вины в его убиении и исполнение благодати за «пиршественным столом», за которым собрались родственники — идеальные сыновья, предстающие перед милостивым отцом, — символически отображены в актах дарения и приема даров, совершаемых в двух частях мессы верных. Это диалог, обмен знаками между Богом и человеком. Сакральный образ семьи дает могущественные символы для пробуждения всей палитры человеческих чувств и мобилизации людей на моральное действие.

Дюркгеймовское понятие альтруистической формы самоубийства, часто обнаруживающейся в действиях людей [42b], теория взаимопомощи между особями разных видов, в том числе между людьми, Кропоткина [75] и теория тотемизма Фрейда [51e] помогают нам понять позитивные факторы, вносящие лепту в эффективность жертвоприношения и его эмоциональную убедительность для верующих людей. Альтруист может расстаться с жизнью во имя моральной жизни коллектива или ради сохранения некоторого морального принципа. Многие виды, в том числе другие приматы, «жертвуют» своим эгоистическим удовлетворением ради того, чтобы помочь другим членам группы или принести им какую-то пользу. Все это не конкуренция и не индивидуальная борьба за существование. Эта форма «любви», забота о благе и пользе других, выражена в своей крайней форме в священном понятии Агапе. Нюгрен пишет: «Агапе представляет собой спонтанный и немотивированный... свободный дар, [который] индифферентен к личным качествам [злых или добрых людей. Он] свободно расходует самого себя»[272].