Идеальная неэгоистическая любовь — олицетворение самопожертвования и взаимной помощи, доходящих до того, что само «я» может быть разрушено ради коллективного морального порядка. В мессе каждый сын умирает ради своего отца и, делая это, подчиняет себя авторитету морального порядка. Поскольку обряды, которыми окружено жертвоприношение, являются в известной степени ритуалами смерти, выражающими желание бессмертия и страх перед смертью и разрушением «я», то они также позволяют людям, благодаря предвосхищению своей кончины и добровольному и косвенному переживанию Его страданий и смерти, закалить самих себя и тем самым подготовиться к смерти. Это долгое приготовление к смерти в постоянном повторном разыгрывании смерти Христа помогает им избавиться от тревог и взять под контроль свой панический страх. Миф о победе человека над трагедией человеческой смерти в акте дарения всего себя Богу через образ принесенного в жертву Христа позволяет каждому добровольно пожертвовать самим собой и, сделав это, себя спасти.
Основная тема христианского мифа, если взглянуть на нее как на драму, видится как страшная борьба между жизнью и смертью за судьбу каждого человека, находящая кульминацию в окончательной победе жизни. Жизнь Божественного существа — его рождение, страдание, смерть и воскресение из мертвых — дает ей основную сюжетную линию. Действенность этой сакральной пьесы кроется в преобладающей идентификации аудитории со священным героем и во вторичной идентификации с его врагами. Именно благодаря тому, что члены человеческой аудитории идентифицируют себя с человеческим героем, одерживающим триумфальную победу, верующий и аудитория Христа также одерживают победу над смертью.
Между тем, эта сакральная драма репрезентирует десятитысячелетнюю коллективную историю властных отцов и покорных и восстающих сыновей, в которой представлено множество культов и культур. В ее символах содержатся нерациональные значения вида и коллективной жизни людей в обществах. Истины, которые она содержит, значимые нерациональные представления, чувства и действия, которые она выражает и пробуждает, охватывают всю целостность того, чем человек является и чем он желает быть. Этот род понимания выходит за рамки простой логики рационально мыслящего человека; в нашу научную эпоху люди, гордясь своим дисциплинированным интеллектом и рациональным наследием, слишком часто отбрасывали его как оснащение, лишенное всякой ценности для тех, кто пытается познать природу реальности.
Рациональное познание, разумеется, должно продолжаться; его ценность самоочевидна. Однако необходимо изобрести способы, с помощью которых люди могли бы вступать в нерациональное царство человеческого понимания и находить там тайны и силы индивидуальной и коллективной жизни. На протяжении многих веков наш вид жил в суровых реалиях мира и коллективно накапливал запас понимания, на основе которого можно было успешно действовать. Это продукт его органической эволюции; это его нерациональный мир значений, покрытый тонкой оболочкой рациональности. Все это знание является частью адаптации человека как весьма успешного животного вида. За последние несколько столетий мы достигли частичного успеха в развитии научного понимания самих себя и окружающего нас мира. За дальнейшей помощью необходимо обратиться к нашим нерациональным коллективным и индивидуальным мышлениям, ибо теперь одних только инструментов рациональности уже недостаточно. С такой же изобретательностью и таким же мастерством мы должны научиться развивать эти глубокие уровни взаимопонимания между людьми. И когда мы этому научимся, мы, возможно, достигнем еще более поразительных результатов в нашем понимании этого возвышенного мира представлений и чувств, по сравнению с теми, которых мы достигли с помощью рациональности и логики. Миф и нерациональная вера могут нуждаться в своих особых правилах исследования. В них мы, возможно, придем к новым открытиям относительно старых значений человека и разработаем новые, более совершенные способы решения его проблем и определения его судьбы.
