При мысли о Глебе Лёля мрачнеет. Полночи она читала книгу, которую он принес – и вспоминать о ней совсем не хочется, особенно таким красивым осенним днем, когда солнце в окне заставляет алые и желтые кроны пламенеть еще ярче.
Глеб, конечно, прав: историк должен использовать любой источник – неважно, официально он опубликован или напечатан на машинке и размножен на мертвом зирексе. Такие книги называются Самокоп – потому что они самокопированные, но Глеб шутит: потому что с их помощью можно докопаться до правды.
На идеборе, понятно, рассказывают, что Самокоп изготовляют в Заграничье, хотят подорвать нашу веру в Победу, в подвиг живых и в героизм Проведения Границ, но Лёля, конечно, не верит: мертвые запросто могли бы книгу сделать нормально, а не копировать машинопись так, что половину букв приходится угадывать. Это не значит, что всё в таких книгах правда, – историк должен уметь критически относиться к документам – но Лёля чувствует, что в Самокопных книгах правды не меньше, чем в университетских учебниках.
Ночью она читала воспоминания о «минус пятом годе», когда тысячи ветеранов Проведения Границ были брошены в тюрьмы или даже уничтожены. В школе об этом старались не упоминать, а в Университете будущим историкам объясняли, что «трагедия минус пятого года» – результат деятельности мертвых шпионов, готовивших вторжение, которое в итоге привело к войне. Гарантией от повторения трагедии считалось усиление работы, направленной на своевременное выявление шпионов и их пособников; пару лет назад Лёля тоже так думала, но теперь, с каждой новой книгой, принесенной Глебом, всё сильнее укреплялась в мысли, что главной причиной было ослабление контроля за деятельностью Учреждения, что позволило мертвым захватить в Учреждении власть и использовать его для уничтожения ветеранов Проведения Границ.
Лёля была согласна с Глебом, что читать такие книги необходимо любому историку, но вспоминать все равно неприятно: ночью она прервалась как раз на описании «пристрастных допросов», которым подвергали автора, требуя признаться в несовершенных им преступлениях.
Сейчас Лёля старается об этом не думать: пристально глядя в зеркало, она аккуратно красит правый глаз. Тушь ложится на длинные ресницы, делая их еще длиннее. Было бы здорово, если бы Никита при встрече просто посмотрел ей в глаза – и, потрясенный такой красотой, тут же устыдился глупых слов, которые наговорил вчера. Но увы, это бывает только в инглийских романах, а в реальной жизни Лёлю ждет долгое выяснение отношений, где взаимные извинения переходят во взаимные обвинения, а потом обратно.
При мысли о грядущем разговоре Лёлина рука дергается, будто кто-то толкнул под локоть. Черный мазок взлетает от угла глаза к виску. Смешно, думает Лёля, в школе я примерно так и красилась.
В школе Лёля была смертницей, носила черную куртку с серебряной молнией, называла себя Аннабель и по утрам изводила полфлакона маминой туши на каждый глаз. Хорошо, что после школы она это дело бросила, – НОМов вообще и смертников в особенности не особо привечали на истфаке.
Ваткой стерев тушь с виска, Лёля раскладывает перед собой губную помаду. Какую выбрать? Поразмыслив, Лёля берет ярко-красную – цвет смелости, вызова, решительности.
Стоит ей поднести помаду к губам, рука снова предательски дергается. Вполголоса выругавшись, Лёля смотрит в зеркало: красная отметина на бледном лице – точно свежий рубец, след от удара.
Она тянется к рулону ваты, отщипнуть кусочек – и боль пронзает правый локоть, задетая чашка летит на пол, темное пятно расплывается по белому халату. Вскочив, Лёля обхватывает левой рукой правую, словно защищая от кого-то невидимого, кто снова и снова пихает под локоть.
– Спокойно, – сама себе говорит Лёля, – надо замочить халат, а то останутся пятна.
Она выходит в коридор, и тут же со скрипом распахивается дверь, свет в ванной вспыхивает дважды, словно подмигивая. В ушах раздается ритмичный стук, и Лёля вспоминает вчерашний цокот в переходе метро… но нет, на сей раз всего лишь колотится сердце.
Струйка пота стекает между лопаток. Дверь ванной дважды дергается Лёле навстречу – и Лёля с визгом проносится мимо, спасаясь в своей комнате. Вскакивает на кровать, съеживается там, обхватив колени руками. В тишине слышно только тиканье часов – а потом не только. Обернувшись к окну, Лёля видит, как разбегаются концентрические круги, словно кто-то невидимый стучит по стеклу пальцем. Лёля не в силах отвести взгляд – и тут тиканье часов теряет ритмичность: вместо привычного тик-так раздается что-то вроде тик-тик-тик –
Надо позвонить маме, думает Лёля, но телефон в другой комнате, а о том, чтобы слезть с кровати, невозможно и подумать, тем более сейчас, когда стекло в книжной полке со звоном раскалывается и проливается на пол сверкающим дождем блестящих осколков.
– Мама, мамочка, – одними губами повторяет Лёля. – Ой, мамочка!
