…Я обожаю экспериментировать. С тех пор как прочла Зюскиндовского «Парфюмера», не представляю своей жизни без экспериментов. Мне трудно, я совсем не приспособлена к обычной жизни обычного человека. Не понимаю, как это: изнывать у телевизора или оценивать новую одежду соседки. Меня это не интересует.
У меня нет семьи, я не думаю о какой-то там влюбленности, не верю в любовь, меня не интересует политика, я не опаздываю на работу и ухожу оттуда позже других. А еще я всегда спешу домой. Прежде всего — к винному погребу. Дорогу туда знаю только я. Темное и сухое его нутро тысячу лет сторожил Див, однако еще до моего рождения он исчез с насиженного места. Перестал показываться людям сразу после войны. А до тех пор сидел у входа в погреб, сторожил старый сад, который ветками кланялся ему до земли, яблоки падали, между ними падали снаряды, и яблони были в белой пене сока. Сок бродил, яблони упивались им и плакали. Див занес в погреб немного яблок, ими потом угощал голодных птиц, а сам не ел. Он поседел и состарился. Приглядывал за старым садом, вытаскивал из покореженных стволов подгоревшие гильзы, деревья стонали от боли и отчаяния. Потом внезапно он исчез. А вход в погреб закрыл камнем.
Мне было два года, когда полынная звезда, как и предсказано было библейскими пророчествами, упала в украинские степи[14]. Треть вод стали горькими, и мне снилась седая полынь. Я не знала, что это полынь, седое марево пекло, окутывало едким дымом. Див приходил в мои сны вместо отца, выносил меня из той жгучей боли, дул на меня холодным спасительным ветерком. Я не видела его лица, но чувствовала его руки. Они были холодными.
Так продолжалось еще двенадцать лет.
…
…Мне шестнадцать. Вчера получила паспорт, а завтра вступит в свои права последний месяц лета. К матери неспешно подходит сосед:
— Мария, ох и ежевики в этом году уродило! Я уж и вино поставил бродить. Сейчас снова за ней иду. Может, кто из вас хочет пойти со мной?
Мама не соглашается. У нее много работы. Но… тут же рядом я.
— Вместо того чтобы книжку читать, иди-ка с Иосифом по ежевику. Принесешь, варенья наварим. И вина приготовим!
Мы идем долго. Дядя Иосиф ведет меня по незнакомой дороге. Лес сгущается, просвета не видно.
— Нам еще далеко?
— Потерпи, еще немного…
Вскоре мы выходим на большую светлую поляну. Под ноги попадают ежевичные гроздья, я ступаю осторожно, но за мной остается чернильный след. Ягоды сладкие, ем их досыта, собираю в кувшин. Он наполняется быстро.
Дядя Иосиф смеется. Он уже соглашается идти домой. Но вот только дособирает ведро ягод. Я помогаю. Мы рядом, я слышу его дыхание. Он то и дело поглядывает на меня, сыплет в ладонь самые лучшие ягоды:
— Попробуй…
Ягоды сладкие, взгляд его лукавый.
Солнце тонет в вечерней пыли, мы еще не вышли из лесу, а уже сумерки окутывают все вокруг. Дядя Иосиф находит поваленное дерево, медленно усаживается:
— Иди сюда, отдохнем немного.
Я сажусь рядом.
— Ты, наверное, замерзла. — И накрывает меня плащом.
— Дядя Иосиф, а вы похожи на Дива…
— На какого еще Дива? — шевелит бровями. А потом добавляет: — А ты красивая…
Взгляд его снова становится лукавым, он обнимает меня. Его губы холодные и шершавые.
Я вырываюсь из его объятий. Но он не спешит отпустить меня.
— Пустите… Мне больно! Больно, слышите…
Он неохотно отпускает.
— Чего боишься? Я нежно…
— Не надо мне с вами отношений!
— А может, передумаешь? — заговорщицки подмигивает мне.
— Не передумаю.
Мы выходим из леса, он идет позади меня. И уже на нашей улице говорит:
— Ты ж никому не скажешь, правда?
Я не скажу, потому что мне стыдно и боязно. Но…
— Не скажу, если дадите мне рецепт вина из ежевики! Иначе напишу на вас заявление в милицию.
У Иосифа вино из ежевики лучшее в деревне. Так говорит мой отчим.
Вечером он принес записанный на газетной бумаге рецепт вина. На следующий день вино уже бродило в большой зеленой бутыли. Когда оно настоялось и стало густым, аж тягучим, я попробовала его. В тот день выпал первый снег.
