Лида не поверила матери. Но радиорупоры на площади подтвердили страшную весть.
Вчерашние школьники направились в военкомат. Им поручили разносить повестки. Призывники, а потом и раненые в госпиталях запомнили, должно быть, эту девушку, читавшую низким грудным голосом стихи о подвигах советских воинов.
Потом Лида вместе с другими петергофцами рыла окопы вокруг своего родного города.
В школе, которую она окончила, теперь размещался только что сформированный истребительный батальон. Почему-то верилось, что Петергоф не будет сдан.
С Красного проспекта, где жила Лида, семья переселялась в бывший церковный сад, в подвал водокачки.
Из окон подвала девушка видела, как уходили моряки на фронт.
— Девчата, — говорили они, — мы уходим, но мы обязательно вернемся, выручим вас!..
Осень сорок первого года была ранней. Холодный ветер гнал по улицам города багряные листья клена…
Утро 23 сентября казалось необычно мирным. Необычной была и тишина после недавнего грохота боя. Из булочной, что неподалеку от дома, пахло свежеиспеченным хлебом. В Ольгином пруду отражалось неяркое солнце. И вдруг откуда-то из-за угла показались три фигуры в чужой форме, в рогатых касках.
— Тише, это немцы, — услышала Лида голос своего старого дяди.
Это было непостижимо, страшно.
Многое испытала после этого утра Лидия Иванова — отчаяние плена, голод пересыльных лагерей, немецкую чужбину, но эту первую встречу с врагом она запомнила на всю жизнь как самое безвыходное, самое лютое горе.
Фашистские разведчики ушли. Пронесся слух: немцы уже заняли здание вокзала. Пулемет с вокзальной вышки обстреливает площадь.
К вечеру в город вошли вражеские части. Немцы двигались в походном строю, в танках-амфибиях, на мотоциклах.
Вскоре на стенах домов появились приказы.
Вначале они были деловито-доброжелательными. Жителям предлагалось перебраться из разбитых домов в уцелевшие. Но не успели женщины привести в порядок жилища, как последовал новый приказ: в связи с тем, что ожидаются бои, обстрел со стороны Кронштадта, население должно покинуть город немедленно!
Петергофцы уходили за линию железной дороги, в Марьинский лес, в совхоз «Пятилетка» на Ропшинском шоссе. Но и там их не оставляли в покое. Полевая жандармерия — огромного роста детины с бляхами на груди — палками гнали жителей дальше — к Ропше, к Гатчине.
Впрочем, к моменту высадки кронштадтского десанта Петергоф еще не совсем обезлюдел. Некоторые семьи тайком возвращались в покинутые жилища, прятались в подвалах на окраинах.
Была среди них и та, о которой вспоминал перед высадкой кронштадтский разведчик Алексей Степанов.
Это она, Тоня Голубева, 8 или 9 октября отважилась пройти в Нижний парк.
Здесь все еще клубился удушливый пороховой дым. У самого берега чернели разбитые, изрешеченные пулями шлюпки. На волнах, ныряя, плавали весла.
Уткнувшись стволами в землю, стояли разбитые пушки. На ветках вековых, обожженных взрывами, иссеченных осколками деревьев каркало воронье.
Немцы успели похоронить своих убитых, а моряки лежали там, где настигла их смерть. И тогда Тоне показалось, что один из этих моряков, с почерневшим, залитым кровью лицом, — ее Алексей. Тоня накрыла его лицо мичманкой.
Вскоре и ее при очередной облаве фашисты угнали из Петергофа. Так всю войну, увезенная потом в Германию, Тоня Голубева прожила с мыслью о том, что дорогого ей человека уже нет в живых.
Оставалась в Петергофе в те страшные дни одна из его старейших жительниц — Елена Николаевна Веркина. У нее был свой домик на Прудовой улице. Во дворе росли яблони, посаженные ею еще в юности. Как от всего этого уйти? И в дни, когда в петергофских парках гремел бой, Елена Николаевна не покидала своего жилища.
По ночам из окна она видела багровые вспышки, белые огни ракет. Однажды ей послышался чей-то стон, негромкий стук в дверь. Надо открыть!
На пороге домика лежал тяжелораненый краснофлотец.
Елена Николаевна с трудом втащила его в дом. Расстегнув бушлат моряка, женщина охнула: вся тельняшка была покрыта бурыми пятнами крови.
— Ты откуда? — спросила она моряка.
— Из Кронштадта, — только и смог произнести он.
Елена Николаевна промыла раны, перевязала их лоскутами простыни.
Моряк тяжело дышал. К рассвету он начал бредить:
— Батя… Батя!..
«Отца вспоминает», — подумала женщина.
Моряк пытался встать, рвался в бои. А вокруг было тихо.
Внезапно женщина заметила, что глаза раненого прояснились. Поднесла к его губам воду.
— Мать, — проговорил он хрипло, — нас побили. И командира — Батю, и комиссара.
— Лежи, сынок, успокойся. Потом доскажешь.
— Мать, запомни их имена: Ворожилов — командир, я у него был связным… Он лежит там, на берегу…
Больше Елена Николаевна ничего не услышала.
В ту же ночь женщина похоронила моряка во дворе под старой липой.
Оставаться в доме ей было невмоготу. Едва дождавшись утра, она решилась выйти на улицу. Может, еще кого из моряков удастся спрятать, выходить.
Небо было ясно-голубым, таким далеким от крови и огня, от всего злого, что властвовало здесь. Невдалеке поблескивал Красный пруд…
