Дьякова прошла к серому одноэтажному дому, который время безжалостно перекосило и скособочило: линия окон тянулась вдоль фасада не по ровной линии, а была волнообразной — один проем выше, второй еще выше, а третий снова оказывался внизу. Ко всему барак изрядно просел, и вход в него располагался в яме, куда вели две ступеньки. Яму отрыли, чтобы можно было открывать и закрывать наружную дверь.
Внутри барака от входа до дальнего края, где подслеповато светилось грязное окно, тянулся коридор. Вдоль него выстроилась череда одинаковых, окрашенных в грязно-коричневый цвет дверей.
Найдя нужную, Дьякова постучала. Было слышно, что в комнате кто-то находился, но ответа не последовало.
Дьякова постучала вновь с тем же результатом. Тогда она толкнула дверь, и та открылась.
Женщина с седыми сальными патлами, свисавшими на плечи, сидела на пружинной кровати с грязным матрасом, который не покрывала ни простыня, ни одеяло. Поставив локти на худые колени, она курила.
Когда Дьякова вошла, женщина бросила на нее быстрый взгляд, но не произнесла ни слова. Тут же отвернулась и продолжала сосредоточенно курить.
Дьякова осмотрела комнату. Колченогий стол. Грязная старая клеенка. Пустые немытые тарелки грудой. Саму комнату густо пропитал запах застарелой мочи.
— Вы Чикина?
— Ну, допустим, я. Чо тебе надо?
— Максим Чикин ваш сын? Мы его ищем.
— Надо, значит, ищите.
— Он совершил преступление. Убил людей. Украл деньги.
— Много денег? — В глазах женщины блеснул живой огонек интереса.
— Много. Двух человек.
— Значит, так надо было. Это хорошо.
Дьякова пропустила слова мимо ушей.
— Он может здесь появиться?
— Ты чо? Он без денег здесь не бывал. А уж с деньгами…
— Где ваш муж?
— Мой?! — женщина, казалось, протрезвела. — Ты это всерьез?
— Конечно.
— Сдох он. Сучок проклятый.
— Может, вы проедете со мной? Мы запишем на пленку ваше обращение к сыну. Вы попросите, чтобы он сдался, если его найдут.
— Зачем?
— Если он будет сопротивляться, его могут убить.
— Это хорошо. Давно пора.
Было ясно, что разговаривать с Чикиной дальше не имело смысла. Дьякова с ней распрощалась.
Вышла из барака. Огляделась.
Посреди двора между двумя домами располагалась широкая площадка, утоптанная настолько прочно, что даже осенние дожди должны были лить неделю, чтобы ее расквасить. Когда-то здесь была песочница для детей, стояли качели. Дети выросли, а новых в Красноборске заводить никто не спешил. Растить безработных, бомжей и солдат для новой России люди не собирались. Теперь на детской площадке вокруг стола, сколоченного из толстых струганых досок, собирались мужики-доминошники. С утра до вечера площадку оглашал громкий стук. Руки, привыкшие к лопатам, топорам и пилам, лупцевали стол игровыми костями, часто сопровождая удары полновесным матом.
Отдельно от доминошников под чахлым вязом на длинной скамейке, как скворцы на проводе, сидели старушки. Сидели днями и вили бесконечную нить разговоров об одном и том же.
К этой скамье и подошла Дьякова.
Шесть пар глаз — подслеповатых и зорких, любопытных и настороженных, уставились на нее.
— Добрый вам день, — сказала Дьякова.
— А он такой? — Худая бабуля с землисто-серым лицом посмотрела на нее маленькими сверлящими глазками. Другие женщины молча кивнули. Стало ясно — для тех, кто здесь сидел, день добрым не был.
— Можно с вами присесть? — спросила Дьякова и, не ожидая приглашения, опустилась на край лавочки. — Я из милиции.
Лица бабулек стали еще более постными. Заявление, сделанное гостьей, они воспринимали так, как его бы восприняли богомолки, к которым присоединилась новенькая и сказала: „Я к вам от Сатаны“. В Красноборске не было таких, кто бы всю жизнь просуществовал в ладу с законом. А если ты грешен, то выгоднее дружить с попом, отпускающим любые грехи от имени Господа Бога, чем с ментом, который во всем ищет статью Уголовного кодекса. Даже для своего участкового Ступина не делалось исключений. Все знали и видели, что страж закона почти каждый день на бровях, что делит ложе сразу с Нюркой Квасниковой и Аннушкой Жировой, что берет за просто так сигареты в частном киоске Капы Латыповой, но разве при этом он перестает быть ментом?
Дьякова не сразу завела разговор об интересовавшем ее деле. Сперва рассказала старушкам кое-какие сплетни из жизни областного города: кто с кем развелся, кто кого убил, кого поймали за взятки. Обо всем этом писалось в газетах, но бабушки уже давно ничего не читали и новости воспринимали с видимым интересом, выслушав, сочувственно охали. Потому, когда Дьякова спросила, была ли у Максима Чикина в Красноборске подружка, ей в два голоса сразу ответили:
— Ишшо кака была. Галочка Расторгуева. Мадам фик-фок на один бок.
Все знает Господь о людях, куда больше знают — городские кумушки. Ничто не укроется от их зорких глаз.
Галина Федоровна Расторгуева заведовала детским садом трикотажной фабрики. Это была хозяйственная энергичная женщина, у которой все горело в руках. К тридцати пяти годам она уже пережила двух мужей, которых, как говорили злые языки, „заморила любовью“.
