– Нет, Фиби, будет намного быстрее, если я отвезу тебя сам. – Он сжал ее ладонь в своей.
Заурчал, заводясь, двигатель.
Слава богу, со слухом пока еще все было в порядке. Она чувствовала себя так, словно ей внутрь вставили железный прут. Мускулы ее лица неподвижно застыли.
Вот и все; наверное, это было оно: начало конца. Грустная мысль. Она хотела бы успеть в своей жизни больше.
Впрочем, она не боялась смерти. Кто знает, может, ей даже понравилось бы? Она не придерживалась каких-то конкретных религиозных убеждений, но не исключала того, что с некоторой долей вероятности ее могла ждать загробная жизнь, и это было бы интересное приключение. С подачи Джулс она вспомнила о своей детской вере в то, что их мама вознеслась к звездам в золотой карете. Фиби вообразила, как та же самая запряженная лошадьми карета спускается с небес, чтобы забрать ее с собой ввысь. В любом случае, было бы волшебно, если бы она снова смогла увидеть маму. А возможно, ее дух просто унесся бы по ветру, лишенный сознания, но обретший единство с миром и наконец-то высвободившийся из этой бренной телесной глыбы.
Но как же у нее болела душа за отца. Эл больше всех будет по ней горевать. Возможно, он даже никогда не оправится от такого удара. Ах, если бы только Фиби удалось свести его с Кристиной! Уж она-то придумала бы, как скрасить его одиночество. Хорошо, что Джек и Джулс будут рядом, чтобы поддержать его.
Эл держал ее за руку, пока вел машину одной рукой, отпуская ее лишь изредка, чтобы переключить передачу.
– Ты держишься молодцом, Фиби, – похвалил ее он.
Вранье, но она могла бы расцеловать его за эти слова. Каким хорошим, добрым человеком он был, лучшим из лучших и самым преданным из отцов. Она отчаянно дорожила тем, что судьба позволила ей провести рядом с ним свои последние часы. Или мгновения. Фиби немо благодарила его за утешение, которое он ей дарил, и за все, что он делал для нее на протяжении всей ее недолгой жизни.
Затем ее поразила мысль, ужасная в своей перспективе. Что, если бы ее тело отказалось умирать? Что, если бы оно продолжило цепляться за жизнь, но оставалось в состоянии полного паралича? Она могла просуществовать десятилетия, запертая внутри бесполезного, нефункционирующего мешка с костями. Мысль об этом заставила ее внутренне закричать. Она представила это будущее, целую жизнь, проведенную таким образом: не в состоянии пошевелить ни единым мускулом, не в состоянии ни с кем общаться, искусственно выживающая на аппаратах. Нет, только не это, господи, она бы не вынесла.
Одновременно с паникой нахлынуло воспоминание. Однажды она смотрела сериал о человеке, который много лет был парализован. Он получал питание через капельницу и неподвижно лежал на больничной койке. Его жена (ангел, не иначе) в равной степени сочетала в себе терпение и упрямство. Она ежедневно навещала его, всегда находилась рядом и разговаривала с ним, хотя понятия не имела, отдает ли он себе отчет в ее присутствии. И все же ей казалось, что он смотрел на нее осмысленно, и она верила, что он понимал все, что с ним происходит. Единственным доступным ему способом взаимодействия было моргать. И постепенно они вдвоем выработали свой язык. Фиби вспомнила, что одно медленное моргание означало «да», а два быстрых подряд – «нет».
Эл тоже смотрел этот сериал, но Фиби сомневалась, что он вспомнит подробности. И все же, если бы кто-то спросил у нее, хочет ли она, чтобы ее отключили от аппарата жизнеобеспечения, она заранее знала, что медленно и недвусмысленно моргнет один раз. При условии, что вообще сможет открыть глаза…
Ужас, охвативший ее при этой мысли, был последним, что она испытала, пока они ехали и ехали сквозь ночь под безжалостно хлещущим дождем.
Эл вел машину, пребывая в состоянии шока. Он наивно полагал, что теперь все должно было пойти на лад, и единственное, что ему оставалось делать, это кормить Фиби и дожидаться ее выздоровления. Что, черт возьми, началось? Никто не предупреждал его, что ее состояние может так резко ухудшиться. Врач говорил только про «покалывание». Это звучало довольно безобидно. Как он жалел сейчас, что не задал больше вопросов.
Одевая Фиби, он с ужасом заметил, что обе ее руки почернели от синяков, оставленных бесконечными заборами крови на анализы. Но то, что теперь она не могла ни говорить, ни двигаться, было еще страшнее. Он сжал худую, хрупкую руку дочери. Она не отреагировала.
Стук дождя по крыше машины барабанной дробью отдавался в ушах. Боковое зрение выхватывало изгибы темной реки, текущей вдоль дороги, разбухшей, но ненасытной. Она пожирала ветки, камни и все, до чего могла дотянуться, вырывала с корнем молоденькие деревца, сгребала всевозможный прибрежный сор в свое чрево. Местами река уже вышла из берегов, и Эл, стиснув зубы, ехал по затопленным участкам дороги. В свете фар он совсем не видел асфальта – только блестящее водяное крыло, накрывшее его в размахе.
– Господи, почему сейчас? Почему именно сейчас?!
