Это была одна из тех осенних ночей, когда под открытым небом могут, наверное, оставаться только памятники. Темнота казалась твердой, лил проливной дождь.
— Вон их луч, — показал на юг офицер. — Отсалютуйте им, что мы плывем на помощь.
— Сколько вы уже здесь? — спросил я у солдата, который стоял рядом.
— С самого начала, — сказал он, — трое суток.
— А на службе сколько?
— Тоже с самого начала, — засмеялся он, — второй год.
— В такой переделке впервые?
— Вообще, да, — ответил он. — И они впервые, — и показал на ребят.
Транспортер качнуло, и мы изменили курс: пошли к морю.
— Очень устал?
— Вообще, да, — сказал он. — Спать сначала хотелось. Теперь не хочется ничего.
— Страшно было в первый день? — спросил я.
— Вообще, да, — сказал он и смахнул капли дождя с носа. — Потом привык. Некогда было бояться. Мы спасали детей и женщин.
— Многих спас?
— Я? — спросил он. — Я спас троих. Многие женщины, когда услышали шум волны, привязали себя веревками к деревьям, а детей — к себе, чтобы не смыло. Потом нам приходилось резать веревки ножами…
— Медленно идем, — донеслось слева.
— Грязная вода, — сказал офицер, — бревна, доски.
— Нам бы морской перехватчик, — заявил мой сосед. — И чтоб ни бревен, ни досок — за две минуты достали бы наших.
— За сколько? — спросил второй солдат.
— За десять минут, — прикинул офицер.
— Нам говорили, что американцы испытывают перехватчики со скоростью шестьдесят узлов.
— Они их испытывают давно, — сказал офицер. — Перехватчики «пи-джи-эйч». Мы на таких скоростях работаем регулярно.
— Мой друг на перехватчике служит, — сказал один из солдат.
— Ветер как лед. Называется — юг.
— Вернетесь в часть — согреетесь и отдохнете.
— Сниться все долго будет, — тихо сказал мой сосед.
— Мне тоже снится многое, — признался я. — Видеть приходится всякое.
— А пишете, как правило, другое, — сказал офицер. — На месте стихийного бедствия, мол, все нормально, люди спокойны, довольны. Читаешь — и кажется, что даже лучше становится, когда стихия врывается в село или город.
Я промолчал.
— Я не говорю о вас лично, — повернулся ко мне офицер. — Не обижайтесь. Я пользуюсь случаем.
— Не обижаюсь, — сказал я. — Вы правы. Я готов к коллективной ответственности за глупость одного из нас.
Офицер засмеялся и сказал, гася сигарету о мокрую рейку кузова:
— Коллективно расплачиваются, а не отвечают.
— У вас еще есть сигарета? — спросил солдат.
— Еще полпачки, берите. Хватит.
— До утра будем мокнуть, может не хватить.
— Хорошая закалка для мужчины, — сказал офицер.
— Я не жалуюсь, — возразил солдат. — Я просто говорю, что до утра будем здесь.
— Он не жалуется, — повернул голову второй солдат. — Он раньше всех нас прыгал в воду. Один раз чуть не утонул.
— Неправильно понял, — сказал офицер.
— Моя мать говорила, — сказал солдат, — береги себя, но не ради себя. Тогда и станешь мужчиной.
— Правильно, — согласился офицер. — Мудрая у тебя мать. Подходим к нашим. Приготовиться!
Солдаты взялись за тяжелый колючий канат. Прожектор осветил близкий зеленый борт с номером и звездой, трех перепачканных, замерзших парней.
— Думали, потонем! — раздался с борта мальчишеский голос. — Трансмиссия полетела.
Была мучительная работа. Канат срывался, уходил под воду, его крепили снова, тянули транспортер по открытой воде, потом разворачивали и затягивали в узкий канал, потом выбирались на берег, буксовали в бездонной грязи, добирались на ощупь до бывшего шоссе, а когда, наконец, добрались, наступил рассвет, земля была в тошнотворно молочной слякоти. И была минута, когда не верилось, что есть на свете сухие рубашки, сухая обувь, сухие пыльные тротуары.
— Молодцы, — сказал командир солдатам в штабе, — еще одна ночь прошла.
— Ночь прошла, а дела не кончились, — поднялся из-за стола генерал. — В обозначенном нами квадрате номер три…
И они ушли в квадрат № 3.
Когда они сделали все, что могли, они поняли, что шок может в любую секунду остановить сердце больного. Вывести Чеботарева из этого состояния мог только врач, квалифицированный, подготовленный…
Он был точен: пришел ровно в 16.00. По аллеям парка гуляли бабушки с внучатами, у подножия памятника гренадерам толпились голуби. Мы сели на холодную скамью. Я не стал говорить, что многое о нем знаю.
— Ну вот что, — сказал он, закуривая сигарету, — вот что: я действительно Дмитрий Александрович Подгало. В прошлом году окончил Второй Московский медицинский институт. Работаю в Москве. Замечаний по службе нет.
Он выбросил недокуренную сигарету.
— Чем могу быть полезен корреспонденту?
— Во-первых, откровенностью. Во-вторых, хотелось бы узнать, как вас перераспределили в город Москву.
