— Почет тебе и уважение, славный георгиевский кавалер! Воскресил ты отца, Родя, а вместе с ним и меня. Спасибо тебе! — Он снова сделал попытку поклониться племяннику, но не устоял на ногах и с маху сел на стул. — Да, — сказал он, — окосел старик. Но мозг прозрачен, как стекло. Не посрамил ты, Родион Андреич, свой род и свою фамилию. И за это тебе великое спасибо. Солдатский «Георгий» для офицера наипочетная награда… за пустяки не дается. Помню, Алексей Николаевич, генерал-адъютант Куропаткин, под этой самой… как ее… Гаолян… Ляоян… спьяна запамятовал. Бывало, говорил: «Дмитрий Иваныч, а Дмитрий Иваныч, дорогой мой!… Э-э… А-а!…» — Вдруг, качнувшись вперед, затем назад, спросил: — А что, не спрашивали тебя про твоего дядю, а? Где живет, что поделывает отставной военный фельдшер? Тело, брат, бренно, а душа бессмертна и живет в делах и подвигах. Но одни свершают подвиги, другие воспевают их. И ежели тебя спросят, Родион, где живет твой дядя, в богатом доме, или в лачуге, или под открытым небом, ответствуй смело: живет мой дядя среди простора своего воображения. Он поэт, твой дядя. Старый чудак, отставной козы барабанщик, пьяница и неудачник, охотник и враль, но честный человек. Он может превратить хижину во дворец, а единственную березку под окном — в рощу. Река по велению его фантазии выходит из берегов и возвращается обратно в берега. А дождь, выпавший из тучи, вновь обращается в тучу. Но даже сам господь бог не может оживить опавшие листья и вернуть их на ветви дерева. Ик… — По какому-то странному, совершенно необъяснимому ходу хмельной мысли он вдруг спросил, пристально, пытливо и тупо уставясь в лицо племяннику: — Но почему Шуйский, откуда Шуйский, кто такой Шуйский, а?
Сперва отец допрашивал, теперь дядя Митя. Бедный самозванец был в замешательстве.
Но тут на выручку подоспел верный друг и приятель. Филимона разобрал хмель. Наступала пора неудержимой хмельной словоохотливости и красочных воспоминаний. Сперва Филимон вспомнил, как вызволил из колючей проволоки офицера, который потом оседлал его и чуть не заездил насмерть. Без всякой связи вспомнил, как они «с его благородием Родион Андреичем сражались на батарее», как вышли из окружения и долго плутали по лесу… И почему-то закончил со вздохом: «От войны добра не жди ни русский, ни немец».
Родион слушал его с интересом, хотя и не узнавал событий.
А дядя Митя пялил осовелые глаза и тихо, сонно покачивался, что-то невнятно бормоча.
— Ну вот, — сказал вдруг Филимон, отрезвев, — он теперь сонный, как тетерев. И мне спать охота.
Юный герой и его Анна
Обуреваемый тягостными думами, Родион вышел в сад.
Яблони кряхтели под тяжестью своей непосильной ноши. Урожай яблок был невиданный.
«К долгой войне примета», — вспомнились Родиону слова дяди Мити.
А люди устали от войны, ненавидят ее и не хотят воевать, и он, полководец, бессилен помочь людям.
Его раздумье было прервано приходом рыжего Васьки, славного голубятника, которому, уходя на войну, Родион оставил своих голубей. Этот честный малый, услышав, что возвратился Аникеев, поспешил к нему, чтобы отчитаться перед хозяином богатой голубиной стаи.
Васька почти не изменился, разве что рыжеватое лицо его возмужало и рябинки выступили отчетливей и как будто их больше стало; зато Родион переменился, не потому ли Васька держался с ним несмело и заискивающе говорил ему «вы».
— С чего это ты мне стал «вы» говорить? Или не узнаешь меня? — сказал Родион печально.
— Нет, узнаю, как же… — отвечал Вася, немножко даже оробев перед прямотой Родиона. — Да и как не узнать… Небось с малых лет вместе были… — И все же сказать Родиону «ты» не решился.
— Неужели одежда меняет человека? — спросил Родион, вкладывая в этот вопрос какой-то особый смысл. — Или она делает человека лучше и умнее?
— Да нет. Непривычно. Как говорится, по одежке встречаем… — сказал Вася без фамильярности, но не угодливо.
Ничто как будто не изменилось вокруг — и голуби целы, и белый Яшка жив, и «Реальная энциклопедия медицинских наук» красуется на полке, сияя золочеными корешками, а только вот отец умирает и Анна стала совсем другой.
Ложились сумерки. Пришла Анна справиться о здоровье Андрея Ивановича. Она пришла с, улицы, а уходила через сад, самой короткой дорогой.
С тех пор как отставной военный фельдшер спас ее от смерти, она запросто наведывалась к Аникеевым.
Парикмахера Чахлина тоже коснулась война; он сумел зацепиться и где-то околачивался в тыловом штабе.
Увидев Родиона, Анна не поспешила уйти, а, зная его застенчивость, первая заговорила с ним:
— Надолго приехали?
— Нет, ненадолго.
— И опять на фронт?
— Да.
Он сорвал и подал ей большущий георгин, багрово-темный, почти черный, с кривыми, острыми, как молнии, лепестками. Она прижала цветок к груди, вдруг нежно спросила:
— А что с ногой-то? Ранен?
— Да, — ответил он односложно.
Он вообще говорил о себе мало и не всегда понятно. Давно ли он гонял голубей? Как будто вчера, а точно сто лет назад. Война! Каждый год ее может сойти за десятилетие.