— По случаю войны почитай на два года опоздали. Потому нас нынче мало собралось. Да и Россия поубавилась. Царство Польское, Курляндская губерния, Лифляндская, Эстляндская — поди, какой ломоть немец откусил. А раньше, бывало, сойдутся кажные три года под эту кровлю калики перехожие со всех концов матушки-Руси. И происходит раздел — где кому побираться на законном основании. Отвели тебе губернию, скажем, там ты и промышляй. А в чужой приход — ни-ни, башку напрочь оторвут.
Игроки вновь принялись за прерванное занятие, и опять посыпались на кон волости, уезды, губернии.
— Читинскую возьмешь, Силыч? — спросил старичок фальцетом.
— Нет. Туды раньше трех лет не доберешься. Время нынче быстрое, переменчивое, а три года — срок чрезмерный. Давай чего поближе, — отвечал все тот же нестарый человек, выступая теперь в роли банкомета.
— У меня поближе одна Бутурлиновка осталась. Ить мне тоже жить надо, Силыч! — просительно сказал старичок.
— Бутурлиновка — это пойдет. Подходяще, — равнодушно и лениво отвечал банкомет.
Началась игра. Стало очень тихо. Слышно было, как прерывисто дышит старик, принимая дрожащей рукой грязную, засаленную, согнутую совком карту. Такие карты Родион уже видел в тюрьме.
— Довольно. Бери себе, — сказал старик севшим от волнения голосом.
Банкомет поплевал на черные пальцы и всей ладонью снял карту, прилепившуюся к другой. У него тоже заметно дрожали руки. Банкомет набрал двадцать. Старик побледнел.
— Везет тебе, Силыч! — сказал он с кривой и недоброй усмешкой. — Как теперь жить буду? До нитки спустил.
— А ты в дальнюю Сибирь подайся! Там края богатые и безнадзорные, — посоветовал Силыч с любезным безразличием.
— А доберусь туда как? На шармака?
— Христовым именем. Не промышлять же будешь. А ненароком, идучи в свой удел, это можно, не запрещается.
Подпоручик сидел в оцепенении от усталости и горя. Глядя на нищих, разыгрывающих в карты Россию, он думал о том, что и он тоже распоряжался добром, которое ему вовсе не принадлежало. Всю жизнь он обманывался, принимая зло за добро, лицемерие за искренность, ложь за правду, и он изнемог под бременем долгой и бесплодной борьбы с призраками.
— Может, и вы карточку поставите, ваше благородие? — спросил вдруг банкомет, хитро подмигнув Родиону.
Но бедный малый шуток не понимал. Что мог поставить он на карту? Утром у него было все — доброе имя, положение, любовь женщины, надежды… Как зыбка и неверна людская власть, людской почет, людская жизнь, куда ничтожней, чем право нищенствовать.
— Правильные слова, ваше благородие! — подхватил банкомет, по-своему толкуя слова необыкновенного гостя. — Все мы побираемся на этой земле.
— И-эх! — закричал вдруг буйным фальцетом старичок. — Христолюбы! Попрошайки! Нища братия! Проигрался в дымину. Побираться негде, хоть подайся на луну. Отыграться дай, Силыч! На кон ставлю прошлогодний снежок, четверговый дождик и все грехи русские от прощенна воскресенья.
Громовой хохот потряс сторожку, огонек убогой плошки пришел в неистовство и чуть было не погас. А когда стихло, Силыч сказал сурово:
— Но-о! Без шуток! Что мое, то мое. И это свято. Сам когда-то все профинтил. И не было мне снисхождения и милосердия от тебя, святой паршивец Николашка! Но я зла не помню. Могу дать по уговору: уплотишь оброк. — И черные глаза его люто сверкнули.
— Пол-России захапал, мироед! — сказал старичок фальцетом и плюнул в сердцах.
Родион с удивлением подумал и тут, же сказал:
— Странно, даже среди нищих тот же волчий закон — сильный хватает за глотку слабого. И слабый покорен, запуган, забит…
Черный Силыч мрачно ответил:
— Нехорошие у тебя думки, твое благородие! Ты чего хотишь, всех поровну обездолить? На всех одну халупу с нарами. Оно понятно, откуда и куда бежишь. Да тебя удавить мало, антихрист!
Нищие побросали карты, сгрудились вокруг гостя, не выражая, однако, ему сочувствия. Более того, они, похоже, взяли сторону своего вожака.
— Пойдем-ка, твое благородие! — сказал Филимон. — Видал, какая оказия-проказия. На ус наматывай. — Повернувшись к черному Силычу, не без ехидства добавил: — Возгордился, козява! Погоди, еще с тобой в свои козыри сыграем.
Но подпоручик и не думал уходить.
Никогда еще Филимон не видел подпоручика в состоянии такого хладнокровного бешенства. Родион отвернул шинель и вынул из кобуры револьвер. Наступила невероятная тишина. Даже Филимон струхнул.
— Твое благородие, опамятуйся!
— Не мешай, Филимоша! Словами зла не победить!
Силыч совсем заробел.
— Господи! Ваше благородие, смилуйтесь!.. Да я что… я ничего… — Он даже икать стал от страха.
— В бога веруешь? — спросил подпоручик властно.
— Верую.
— Крест есть?
— И есть.
— Доставай!
Трясущимися руками Силыч расстегнул ворот рубахи: рядом с крестом висела ладанка.
— Что у тебя в ладанке? — спросил подпоручик, держа Силыча под дулом револьвера.
— Ни-и-чего! — заикаясь ответил Силыч.
— Врешь! — взревел старичок. — Там у тебя наши расписки, ирод!
Нищие поняли, что происходит, и разразились криками:
— Обобрал всех, иуда! Так его, ваше благородие!
— Снимай ладанку, — приказал подпоручик.
Силыч пал на колени и взмолился.