Аникеев посмотрел на председателя, не без умысла задавшего ему столь каверзный вопрос, потом перевел взор на Лушина.
— Эти люди мои друзья. Я всегда был бы с ними.
Такой ответ поразил всех и очень повредил Родиону.
Вмешался обвинитель, изощренный и тонкий крючкотвор:
— Обвиняемый Аникеев, вы все время твердите, что никаких преступлений не совершали. Так ли это?
— Да, так. Единственное мое преступление — что я назвался чужим именем.
— Допустим, — согласился обвинитель. — Но почему же вы так поспешно бежали, не похоронив отца?
— Бегут всегда поспешно, — печально ответил Родион. — Все равно жандармы не дали бы мне похоронить отца. А я должен был подумать о других.
— Яснее.
— Со мной был Филимон Барулин, я боялся за него. Я боялся за Лушина.
— Ах, вот как! — подхватил обвинитель, весело глядя на этого легковерного малого. — Вы были обеспокоены участью государственного преступника Лушина, бежавшего с каторги и обвиненного в убийстве. Похвальное беспокойство. Вы, может быть, не знали, что Филимон Барулин беглый каторжник?
— Нет, знал.
— Тем не менее вы всячески укрывали его от правосудия. А вы знаете, как это называется на языке закона? Как же вы после этого смеете утверждать, что не совершали никаких преступлений? Да ведь вы погрязли в преступлении с головы до пят.
В своей буйной обвинительной речи он объявил рядового Аникеева опасным пацифистом и презренным пораженцем. Он заявил, что рядовой, нижний чин — это существо, которое стоит на последней ступени общественного развития и легко поддается одурманивающей пропаганде.
— Это тем опаснее, что народ наш с детской непосредственностью воспринимает такую пропаганду, — гремел обвинитель. — Только представить себе на миг, что станется с людьми, если на земле прекратятся войны! Люди расплодились бы и задохнулись в тесноте, грязи и скученности. Примером тому могут служить китайцы. Их слишком много. Они никогда не вылезут из нищеты, болезней и пороков. Цивилизованные народы должны ввести ограничение рождаемости, если они не хотят впасть в первобытную дикость и выродиться до скотоподобия. Война есть тот великий регулятор, который поддерживает в мире равновесие. Одного столетия без войн достаточно, чтобы человечество зашло, в непоправимый тупик, чтобы восторжествовала анархия и революция. Я утверждаю, что под видом заботы о людях пацифисты и всякие противники войны стремятся к их гибели. Антивоенная пропаганда во время войны равносильна деяниям вражеских лазутчиков и шпионов.
Даже памятный Родиону кинорежиссер Ханжин, певец военного психоза, не дошел до такого неудержного восхваления войны. Родион невольно усмехнулся воспоминанию.
Прокурор принял его усмешку на свой счет.
— Истинная скромность — безусловный признак большой культуры, — сказал прокурор с издевкой. — Отдадим же дань скромности и культуре подсудимого. Он скромно умолчал о том, что был сумасшедшим, дезертиром, самозванцем и даже дошел до того, что ограбил нищих. Где уж нам тягаться с ним! На его стороне «величайшие» идеи, а на нашей — всего лишь бедный маузер. И мы должны использовать этот маузер, если не хотим, чтобы этот «искатель правды роковой» отрубил нам головы. — Речь свою он закончил патетически, повернувшись к Аникееву и обращаясь к нему: — Вам угодно улыбаться, обвиняемый, пожалуйста, улыбайтесь, только с петлей на шее.
О Барулине он сказал скороговоркой: для этого обманутого и темного солдата, которому предстоит еще один суд, хватит пока что вечной каторги.
Свое последнее слово Родион начал так, как если бы отчитывался перед собой во всей своей жизни с ее печалями и неудачами. Он говорил негромким, задумчивым голосом, порой грустно и тихо улыбаясь, как будто видел свои несладкие воспоминания:
— Жил юноша в стране варяжской. Он с детства ловил молнии голыми руками, а когда подрос, стал мечтать о такой стране, где люди жили бы в мире и согласии. И он пошел искать по свету эту страну.
Слова прокурора «искатель правды роковой» воскресили в его памяти сказку, которую он когда-то слышал, про юношу, всю жизнь искавшего правду. По волшебству своего воображения Родион сам превратился в этого юношу! Не он ли долгие годы странствовал в поисках страны добра и справедливости? Не он ли дрался с драконами и чудовищами, прошел по кругу жесточайших испытаний? Разве не его испытывал чародей, принимая облик то грубого, тупого унтера, то тонкого и умного врача, то злобного смотрителя тюремного замка? Сперва от него требовали, чтоб он отрекся от мысли, потом потребовали, чтоб он отрекся от веры. Сомневаться, говорили ему, значит злоумышлять. Какое неслыханное лицемерие! То, что не терпит сомнения, основано на лжи. Познавать — значит сомневаться. Любое творение рождается в муках сомнений, открытию предшествуют тысячи экспериментов.