Он был так измучен долгим судебным разбирательством, что мигом заснул, как только приник головой к стене.
Его спокойствие удивило тюремщиков, заглянувших в глазок на двери. Все-таки он был приговорен к смертной казни. А он спал тихо и улыбался во сне. Он проснулся среди ночи.
В зарешеченное оконце под потолком струился слабый свет поблекших звезд.
Появился отец, высохший и бескровный.
— Не простился ты со мной, сын! — сказал он печально.
— Не мог я, отец! — сказал сын виновато.
— Знаю. Живых спасал.
— А никого не спас.
— Не твоя вина. Попутал тебя Шуйский, — сказал отец с горечью.
— Нет, Шуйский был святой человек. Он снял с глаз моих первую повязку. Спасибо ему за первый луч света. Но повязок оказалось слишком много…
— Все равно ты честно служил людям, Родион! Всегда думал о них больше, чем о себе. И теперь они пойдут за тобой.
— Куда? — горько спросил Родион.
— Но разве ты один? — повторил отец незабываемые слова матери. — Каждый приходит для чего-то. Один — чтобы показать людям, как надо жить, другой — как не надо. Всю жизнь промолчал я, сынок! Не оттого, что сказать было нечего, а оттого, что сказать не умел. Человек, думал я, весь в себе. Но ежели бы мне жить после тебя, сынок, твоей стезей пошел бы… В глухую ночь, Родион, даже короткая молния может осветить верную дорогу. — И едва внятно: — Боишься смерти?
— Может быть, — ответил сын так же чуть слышно. — Смерть — она темная и косматая, как туча. Не хочу я ни страха, ни смерти.
Но отец покачал головой:
— Человеку ее не понять. Люди живут и умирают — каждый по-своему. Люди тебе уже ничем помочь не могут, сынок, да поможет тебе господь бог.
…Родион не сразу понял, кто эти люди, наполнившие камеру звоном ключей и шпор. Боже мой, подумал он радостно, сколько друзей пришло проводить его — и Раскин, и Ков-Кович… и мать, и Анна, его Анна…
— Осужденный, вы готовы? — спросил военный, в котором Родион узнал обвинителя, и мигом возвратился к плачевной действительности.
— Разве еще ночь? — удивился узник.
— Нет, уже светает.
— А я думал, казнят людей глухой ночью, когда мир спит, — сказал Родион.
— Для вас мы сделаем исключение, — ответил обвинитель со злой усмешкой.
— Хорошо, я готов. — Это было сказано с такой простотой и сдержанностью, что даже обвинитель смутился.
Осужденный шел среди конвоя, пугая людей своим спокойствием.
Его вывели во двор, похожий на каменную коробку с откинутой крышкой в виде звездного неба.
После темной, затхлой камеры свежий и влажный воздух ударял в голову, как брага; он был по-весеннему гулкий и пах смешанным ароматом земли, печного дыма и воды даже здесь, в тюремном дворе.
Странно, не было ни помоста, ни виселицы. Значит, повешение заменили расстрелом, все-таки хоть в этом преимущество подпоручика Шуйского перед рядовым Аникеевым, подумал Родион и улыбнулся.
При виде этой улыбки людей взяла оторопь.
Осужденного поставили у стены, на которой обледенела вода от потаявших за день сосулек. Напротив выстроились солдаты. Родион смотрел на них с недоумением. Не их ли встречал он в своих блужданиях? Как похож этот крайний солдат на Игната Ларионова.
«И он меня убьет», — подумал Родион и снова тихо и печально улыбнулся.
Его улыбка нагоняла на людей беспокойство. Всем было явно не по себе, все были хмуры. Обвинитель развернул бумагу и при тусклом свете тюремного фонаря зачитал приговор: «По совершении гражданской казни над самозванным и преступным подпоручиком Аникеевым-Шуйским Родионом сыном Андреевым подвергнуть оного за измену отечеству смертной казни через повешение». Он допустил паузу, очевидно затем, чтобы дать осужденному время подумать над своей страшной участью и самому насладиться долгой минутой ожидания казни.
Родион слушал, нахмурив большой и сильный лоб, вдруг засмеялся коротким судорожным смехом.
— Удивительно, — сказал он в тяжелой тишине, — судили рядового за самозванство, а осудили подпоручика за измену. Несообразно.
Люди ошеломленно и тягостно безмолвствовали.
— Молчите! — бросил обвинитель резко. Он не зря сказал на суде: «Улыбайтесь, только с петлей на шее», он был уверен, что этот отважный болтун сдаст перед лицом смерти. Тем ненавистней был ему юнец, которому бесстрашие не изменило и в последнюю минуту. Он был мертвенно-бледен, гораздо бледнее осужденного, и читал скороговоркой, так что и не понять было, почему смертная казнь рядовому Аникееву заменялась двадцатью годами каторжных работ с лишением прав состояния и вечным поселением в Сибири.
Увы, в столице было неспокойно. Государственная Дума, не стесняясь и не боясь, разговаривала в полный голос о поражениях армии и виновниках этих поражений. Левая пресса осмелела, и кое-где появились первые вести о невиновном подпоручике, «ставшем жертвой холопского одичания».
Родион пришел в себя в камере, закованный в кандалы по рукам и ногам. Малейшее его движение вызывало скрежет и лязг железа. Кандалы были тяжелые, они как бы накрепко привязали его к земле, чтобы он не мог оторваться от нее.