— Кто-то должен был это сделать, — произнес подсудимый убежденно. — Не я, так другой. Если война бессмысленна, она остается бессмыслицей и во время войны. Только ее надо уже не предупреждать, а прекращать.
— Вы сами видите, господа, с кем мы имеем дело, — сказал прокурор, разводя руками. — Он и здесь продолжает свою большевистскую пропаганду. — Прокурор нервно расхаживал в небольшом, освещенном сиянием свечей пространстве, на краю которого у самой черты, отделявшей свет от тьмы, стоял узник.
Пламя свечей, окруженное радужной короной, колебалось, освещенный круг то расширялся, то сужался, и подсудимый на миг как бы исчезал в сумраке. И Обидину подумалось: точно свет и мрак борются за обладание этим несчастным, безмозглым Дон Кихотом.
— Но где ваш здравый смысл, подпоручик! — воскликнул он с искренним и тягостным чувством, пытаясь оправдать перед своей совестью неизбежный смертный приговор. Не мог же он поступить, как Кони, оправдавший Веру Засулич. Что тогда будет с армией? Что будет с Россией?
Родион усмехнулся одними губами:
— Здравый смысл! Не этот ли здравый смысл осудил Галилея и сжег Джордано Бруно?
Судьи вдруг засмеялись. Родион тоже улыбнулся виновато, неловко и грустно. Действительно, сопоставление его личности с Галилеем и Джордано Бруно могло показаться смешным. И он добавил:
— С точки зрения ангела дьявол и вовсе лишен здравого смысла.
Наступила пауза. Все с недоумением смотрели на этого философствующего безумца, который улыбался, стоя на краю могилы. Председатель потер себе лоб, как будто хотел что-то мучительно понять и осмыслить.
— Безумный вы человек, Аникеев! — сказал он устало и махнул рукой.
— Разве это безумие — говорить правду?
— Вы слишком, слишком много говорите.
— Я лишь отвечаю на вопросы.
Прокурор Древоед был краток:
— Одно и то же преступление в разное время карается по-разному. Быть может, вчера я не пошел бы далее арестантских рот. Но сегодня я требую смертной казни. В наши дни гуманизм не в том, чтобы пощадить преступника, а в том, чтобы покарать. Ибо если мы не казним его сегодня, он казнит нас завтра. Я кончил.
Его краткая речь произвела сильное впечатление даже на Родиона, напомнив ему речь прокурора на царском суде. Он вдруг увидел рисованный маслом портрет какого-то вельможи на стене, который мигом преобразился перед взором Родиона в портрет царя.
— Хотите вы воспользоваться последним словом, Аникеев? — спросил председатель.
Родион как-то странно развел руками, будто не знал, что сказать. Скажет ли он что-нибудь или ничего не скажет, все равно его песенка спета; формула обвинения такова, что, раз его судят, значит он виноват. Незачем было рассказывать про свою жизнь и про себя. Он уже однажды рассказал… Он вдруг вспомнил легенду, которую слышал или, быть может, сам сочинил, и он сказал:
— Да, хочу. Я слышал легенду про человека, который умел творить чудеса…
И судьи, и прокурор, и конвойные офицеры онемели на миг.
— Позвольте, при чем тут легенды и сказки? — с недоумением сказал прокурор.
Но председатель Обидин постучал пальцами по столу.
— Это его последнее слово. Это его последнее право. Говорите, Аникеев!
И Родион заговорил очень тихо, глядя поверх голов своих судей куда-то в пространство, где, мерещилось ему, когда раздвигался круг света, толпится народ.
— Человека, который умел делать чудеса, звали Добряк. Его изгнали из родной страны, и он бродил по свету, стараясь помогать людям. Однажды он увидел гиганта, который сидел у самого небосвода и плакал. «Чего ты плачешь?» — спросил его Добряк. И гигант сказал: «Как мне не плакать? Сижу вот на ничейной земле, и некуда мне податься. Куда ни пойду, все равно из меня сделают котлету или пустят на мыло». — «Кто ты?!» — воскликнул Добряк. «Я самый обыкновенный маленький Титан…»
Опять прокурор попытался прервать подсудимого, и опять председатель Обидин постучал по столу сердито. Его заинтриговала эта странная легенда, начиненная каким-то едким зарядом мысли.
А подсудимый продолжал рассказывать: