— Добряк спросил: «Неужели так трудно живется на земле маленькому обыкновенному Титану?» — «Даже представить себе невозможно, — отвечал Титан. Он перестал плакать и успокоился. — Сколько я себя помню, я ни минуты не знал ни счастья, ни покоя. Я жил на этой земле неисчислимо много раз. Но никогда я не страдал так ужасно, как в этом последнем столетии, когда меня сделали мишенью для всеобщей заботы и все занялись моим будущим. На мне всегда все выезжали. Я был незаметным тружеником, батраком, певцом, солдатом… и всегда воевал, только и делал, что воевал. С тех пор, как люди научились убивать друг друга камнями, дротиками, стрелами, копьями, мечами и ружьями, ничто как будто не изменилось. Разве что оружие стало совершенней, жестокость — изощренней, страдания — многообразней. Я никогда не умел ни властвовать, ни покоряться. Кем только я не был? Порой я жил в таких обличьях, что мне хотелось быть собакой. Я был преторианцем, которого зарезали в пьяной драке, я был узником святейшей инквизиции. Я был поэтом, который умер с голоду. Я был беглецом, в плену, в изгнании. Я дрался на баррикадах и погибал в каторге. Я был бедным евреем, которого убил тот, кем я стал в следующей жизни. Где только я не побывал и в какой ипостаси не жил! Это меня распяли на Аппиевой дороге, и три дня я висел на кресте среди моих товарищей, таких же бедных гладиаторов, и ворон клевал мое живое тело. Это меня бросили на растерзание львам среди первых христиан, и я был обглодан дочиста. Я был желтым кули и черным рабом. Я был санкюлотом и народовольцем. Это мне парижские мегеры выкололи глаза зонтами. А совсем недавно я бежал от людоедов, которые хотели поджарить меня как свинью. Нет на земле такой пытки и казни, которой меня бы не подвергали. Я сделал великие открытия, а их использовали против меня. Я открыл огонь — меня сожгли на костре. Я вытесал каменный топор — мне отрубили голову. Я изобрел колесо — меня колесовали. Я открыл порох — меня расстреляли. И вот, обойдя всю землю с востока на запад и с севера на юг, как Вечный Жид, я наконец предстал перед лицом всевышнего, убитый, зарезанный, расстрелянный, отравленный, разорванный в клочья снарядами и бомбами, обращенный в дым и пепел, и так сказал: „Господи, доколе? Что ты со мной делаешь? Нет живого места на мне и в душе моей“. — „А кто ты есть такой?“ — спросил бог таким тоном, словно впервые узнал о моем существовании. „Я есмь восставший на господа бога человек“. — „Ну и дурак! — ответил мне господь бог. — Я-то тут при чем? Мне даже не видно отсюда, что у вас там делается. Занимайтесь своими делами и не суйтесь в мои. Вы вовсе не венец моих творений, муравьи гораздо умнее вас. Я создал для забавы обезьянку. Поди знай, что из этой твари получится. Гримасничает, кривляется, попугайничает, а теперь эта дура и вовсе разошлась — долбает землю тяжелыми снарядами и бомбами. Хорошенькие игрушки придумала. Марш отсюда, чтобы глаза мои тебя не видели“. Спустился я в ад к сатане. Сидит косматый, с рогами и хвостом, и так говорит: „Ты что, с бомбами сюда пожаловал? А ну выметайся к чертовой матери, тут я тебе не позволю безобразничать. Ступай наверх поближе к создателю своему. Он тебя, дурака, придумал, пусть и расхлебывает“. И вот я сижу на клочке ничейной земли и думаю: что же будет дальше со мной, с обыкновенным маленьким Титаном?» И Титан снова заплакал.
Родион кончил свою легенду и замолчал. И судьи молчали, ошеломленные этим неслыханным последним словом. Даже прокурор с досадой покривился и мысленно выбранил себя: «Но-но, не распускай нюни, тютя!»
Подсудимый оглядел своих судей и печально сказал:
— Вот все. И прибавить мне нечего. — И, точно вспомнив самое главное, чего не сказал: — Но опомнитесь, господа! Возникшее однажды уже не может исчезнуть, если это не мираж и не галлюцинация. А это не мираж и не галлюцинация, это солдатская стихия, и вы ею окружены. Меня называют большевиком. Это так. Я люблю свой народ, народ маленьких титанов. И знаю: тот, кто идет против народа, обречен. Ему не спастись. Он не может не погибнуть, он должен погибнуть. Во имя жизни, во имя будущего! Есть ли среди вас честные, зрячие люди?.. Опомнитесь! Чем ближе к водопаду, тем стремительней бежит река…
Прокурор не дал ему договорить. Обидин был даже доволен. Он был потрясен, и не столько речью подсудимого и тем, что приговорит его к смерти, сколько мыслью о солдатской стихии, разгул которой представлялся ему страшнее Страшного суда.
— Все хорошо, что хорошо кончается, — сказал ему прокурор после вынесения приговора, явно намекая на его попустительные колебания. И запел свою любимую песенку:
Но Обидин не был уверен, что все это хорошо кончится.
Казнь