— Шуткам мера есть, — ответствовал атаман неумолимо. — На жалкую стезю вульгарных ворюг сбиваетесь. Садись, солдат, отдохни! Обсохни у огня и обогрейся! Под дождем ходил?
— Деваться некуда, — отвечал Родион, подсаживаясь к костру. От мокрой одежды его тотчас пошел пар.
— А здорово ты промок. Небось голодный? Босяки, накормить солдата, живо!
К Родиону потянулись руки со всякой снедью. Ему подали даже жареную плотву в промасленной бумажке, мелкую и костистую рыбешку, которую дядя Митя благодушно окрестил «жуй и плюй».
И пока гость насыщался, хозяин говорил:
— Не думай про нас плохо, солдат! Мы бедных людей не обижаем. В том царстве воровства и грабежа, в котором мы все живем, мы, рыцари с большой дороги, пожалуй, самые честные люди. Вот погляди, настанет утро, сколько здесь, на старом базаре, появится воров. Я говорю не о мелкой шпане, я говорю об акулах, о тиграх, шакалах. Каждый лавочник залезает в чужой карман сотни раз на дню. Каждый домохозяин, каждый фабрикант — это тот же вор. Ибо «собственность — это воровство». А попробуй скажи им, что они воры, какой они подымут хай и визг — все эти Кутейкины, Скуфейкины, Ворожейкины — на всю империю. Тебя объявят преступником, бросят в яму, в острог, в каторгу и даже затянут тебе на шее «галстук». Смехотворный парадокс! Грабители объявляют преступниками ограбленных, а убийцы предают анафеме свои жертвы.
Он был прирожденный оратор, этот недоучка гимназист, собравший шайку бездельников, чтобы играть в «разбойники».
— Но настанет день, и мы такую всем этим господам устроим экспроприацию, небу жарко станет. Это будет истинное светопреставление, потоп, от которого никто из них не спасется. Не будет им Ноева ковчега. Мы пока что репетируем.
— А ты куда путь держишь, солдат? — спросил вдруг атаман. — В такую ночь — и нет тебе пристанища, защитник царя и отечества. Милости прошу до нашего шалашу, в орден рыцарей с большой дороги, Козьма Крючков!
Родион слишком серьезно воспринимал речи атамана, чтобы разбираться в их иронических оттенках.
Он вспомнил свое недавнее бесприютное хождение под дождем, свои думы под стенами тюрьмы.
— Слов нет, мир плохо устроен, — сказал он. — Каждый человек от рождения имеет право на свет, тепло и сытость. Без этого права все прочие права ничто, пустой звук, обман и ложь. Что из того, что так повелось издревле? Не все, что устоялось во времени, разумно и незыблемо. Но воровство остается воровством, какими бы громкими словами оно ни прикрывалось. — Родион говорил неторопливо, как бы размышляя вслух. — Но тогда кто же вы, господа? — спросил он скорей с грустью, нежели с укоризной.
— У нас нет другого выбора, — как бы защищаясь, сказал Сашка Гимназист. — Либо фронт, либо Владимирка. А мы избрали Старую Калужскую Соловья-разбойника…
— Нет, — сказал Родион, — я никогда не запятнаю своего достоинства воровством или разбоем.
Сашка Гимназист пришел вдруг в ярость:
— Заткнись ты! Дурак малахольный!
«Он так же нетерпим, как те, кого он только что сам бранил», — подумал Родион горько.
— Наложить фрайеру в загривок на доброе здоровье — и дело с концом, — услужливо предложил Мишка Хромой.
Внезапно в освещенный круг костра вбежал насмерть перепуганный парень. Он запыхался и не мог выговорить ни слова.
— Не теряйся, босяк! Почему с поста ушел? — нервно спросил атаман.
— Кончай игру, Сашка! Там урки… человека зарезали.
— Подлецы! — молвил атаман с сердцем. — Какую игру испортили. Тикать отсюда, ребята, живо! — Он быстро затоптал костер.
Все они поодиночке растаяли в редеющем ночном сумраке. Неожиданно возвратился озабоченный Мишка Хромой, уже без костыля.
— Слушай, солдат, не задерживайся! Туда не ходи, на драконов нарвешься. Ступай на вокзал, там переночуешь. Вон туда шагай. Будь здрав!
Родион Аникеев провел остаток ночи в сонном царстве и получил неожиданный привет от Филимона Барулина
Было уже поздно, когда Родион приплелся на вокзал. Его пустили в третий класс, где среди армяков и шинелей он потерялся как песчинка.
На скамьях, на полу, спутавшись в клубок, так что и не поймешь, где голова, где ноги, спали солдаты, раненые, увечные, беженцы, мужики, женщины, дети. В тусклом и туманном свете белых электрических ламп они слились в бесформенную, серую, похожую на гигантскую черепаху массу, которая ворочалась, кряхтела, сопела, вздыхала, чесалась, чавкала, чмокала губами, невнятно бормотала, храпела на разные лады, вскрикивала во сне.
Иногда под стеклянный навес с шипением и гулом вкатывался поезд, и мимо матовых окон пролетали мигающие тени вагонов.
Родион отыскал себе местечко и притулился возле каких-то беженцев, спавших на своих тюках и узлах. Он чувствовал себя словно в сказочном заколдованном сонном царстве и даже стал вглядываться в женские лица в поисках своей спящей рыжей красавицы.