— Я-то, братцы, войны как следовает и не понюхал, — признался бойкий солдат. — Только в бой попал, слышу, в сапоге жарко, я соспугу прямо к герману пополз. Мне кричат: «Куда прешь, лапоть, там немец». А у меня соображение начисто отшибло. Спасибо, впереди граната вдарила, я со страху назад и поворотил… не то записали бы раба божьего Васятку в поминание.
— Сыт и цел — вот тебе и весь солдат, — рассудительно проговорил Хведчень. — Не нынче, так завтра либо ранят, либо убьют. Всякое, земляки, приходилось, и по воде, и по болоту, и под немецкими «чемоданами»… Ткнешься мордой в грязь и не дышишь, — господи, твоя воля! — только чуешь, кругом земля ходуном ходит, кувыркается… и громыханье такое — дух заходится.
— А у нас мажару с сеном украли, — сказал какой-то солдат ни к селу ни к городу. — Право слово. Тоже страху набрались. Добро, ротный шуметь не схотел, на себя ответ принял, а то не миновать бы нам арестантских рот. Как пить дать, укатали бы, ей-богу!
— Это что, — вмешался солдат, весело блестя цыганскими глазами. — У нас вон батарея с тучей сразилась. Чего, чего? С тучей, говорю, сразилась, вот чего. Дура! Пришла, вишь, туча с немецкой стороны и давай греметь и сверкать. Батарея и грянула по ней изо всех орудий. На нее глядя, на батарею значит, всем дивизионом вдарили. Такой, братцы, содом учинили, вспомнить страшно.
Солдаты посмеялись, а один даже заплакал от смеха и все причитал: «Ой ты, щоб ты сказився, с тучей, каже, с тучей сразився…»
Солдатские разговоры действовали на Родиона как укор и напоминание о том, что ему, будущему полководцу, в сущности, нечего рассказывать, разве только то, что он проспал атаку.
Впрочем, сотни баталий звучали в его памяти, как звучит гул прибоя в морской раковине. Понемногу он разговорился, выдавая воображаемое за действительное, чем окончательно убедил слушателей, что был контужен.
Когда Родион прибыл к месту назначения, он и сам сознавал себя почти героем. На прощанье ему все жали руки, его обнимали, каждый старался выразить ему свои добрые чувства.
Родион Аникеев скитается по чужому городу и после долгих размышлений приходит к серьезным выводам
Город лежал на семи холмах, среди садов, был он большой, беспорядочно разбросанный и запутанный.
Родион спрашивал у людей, как ему попасть на испытание умственных способностей, но никто толком объяснить ему не мог.
А какой-то дородный шутник громогласно возопил:
— Не ходи туда, отроче, ибо посадят тебя там на цепь, яко святого Симеона Столпника.
Наконец, уже затемно, прохожий сказал Родиону, что ему нужен «Графский сад», но это далеко за городом и на ночь глядя туда идти не стоит, потому что народ в войну избаловался и пошаливает на дорогах.
Солдату Аникееву рисковать было нечем, и он решил — пусть ночью, а добраться до «Графского сада». Он дорожил каждой минутой: ведь покуда он будет таскаться по разным дурацким испытаниям, глядишь, и война кончится.
Он шел наугад. Падал дождь вперемежку со снегом. В тумане мерцали зеленые газовые фонари, и улица, казалось, была погружена в подводную мглу.
Родион вышел на широкий, нарядный, немноголюдный из-за дождя и красивый даже в ненастье проспект с многоэтажными домами и нагими бульварами. Круглые, белые и матовые фонари излучали свет на мокрые мостовые и на зеркальные витрины, в которых выставлено было множество добра и яств. Разноцветные электрические огоньки, бегущие вдоль карниза над кинематографом, освещали громадный плакат с изображением лихого чубатого казака Козьмы Крючкова, который искрошил два десятка немцев в один присест и еще два десятка поддел на пику, точно бабочек на булавку.
На фронте Родион что-то не слыхал про такие подвиги. Да и кому они были под силу, — разве что одному Филимону Барулину?
Звенели трамваи, мчались рысаки на дутых шинах с толстыми, задастыми кучерами и богатыми седоками, а когда раскрывались двери ресторанов, оттуда выхлестывали вместе с манящими запахами кухни бравурные звуки румынского оркестра.
Держась подальше от света фонарей, клянчили нищие, искалеченные на войне, увечные воины, беспризорные ребятишки; слонялись размалеванные проститутки. Всех их грыз голод, они мокли под дождем, осипшие от простуды, болезней, пьянства и разврата, и тихо роптали на жизнь. А какой-то старик вспоминал прошлогоднюю комету «Околлею» с кровавым хвостом — темную предвестницу глада, мора и светопреставления.
Родион пересек мост через черную реку с желтыми маслянистыми и чуть подрагивающими тропинками света на поверхности и углубился в темные, неосвещенные закоулки рабочей окраины с деревянными мостками и застоявшимися лужами. Здесь все напоминало ему родной дом, потому что рабочие окраины везде и всюду одинаковы.
Дождь, недавно ленивый и мелкий, припустил во всю прыть и вымочил Родиона до нитки.
Внезапно во тьме блеснул множеством освещенных окон дом с крепостными башнями по краям. Он тянулся за каменной оградой на целый квартал, сияя в ночи огнями.