— Это купеческий сын Пафка Дракин, друг и сподвижник небезызвестного киевского студента Голубева, — сказал Николай Илларионович с нескрываемым отвращением. — Знай он, что его имя Порфирий в переводе с греческого означает багряный, он бы издох от ярости. Купил освобождение от войны, но патриотическая махинация провалилась, пришлось попасть сюда. Животное! Он даже не дает себе труда симулировать. Зачем? С его деньгами и связями ему на все наплевать. Только и делает, что спит, а проснется — кричит «ура». Черт с ним! Теперь поглядите на этого старика у окошка, — сказал Николай Илларионович и, взяв Родиона за локоть, подвел его поближе к старцу, который уставился безжизненным и как будто незрячим взглядом в раскрытое окно, взятое в крепкую железную решетку. — Он нас не слышит. Его мысли витают бог весть где. На основании астрономических вычислений этот человек, а может, и не он, а сосед его по одиночной камере, установил время появления Апокалипсиса и создал стройную, хотя и не очень правдоподобную историю человечества. Но скажите, какая история правдоподобна? Не та ли, что преподается нам в гимназиях и университетах, та самая, которая покрыта либо позолотой, либо грязью? В конце концов, плевок и славословие состоят из той же слюны. Этот мудрый и ученый муж утверждает, что человеческая цивилизация крайне молода. Это похоже на правду. Она и сейчас еще не вышла из-под власти дьявола и преисподней, этих страшных призраков, которые пришли к нам из жерла вулканов. Только этим и можно объяснить дикость, ограниченность и тупость людей, которые изо всех сил стремятся к рабству и не могут жить без бога и кнута. Говорят, старик провел четверть столетия в одиночке Шлиссельбургской крепости. Сюда его перевели недавно. Дни его сочтены. Его имени никто не знает. Сам он называет себя Ков-Кович. Он так долго не видел света божьего, что теперь его невозможно оторвать от окна. А выйдет в сад, тотчас бежит обратно, боится пространства. В минуты редких просветлений он утверждает, что Христа не было, а был великий просветитель древнего мира Рамзес и что Христос из Канны Галилейской был всего лишь пастух из Гальских Канн и первый сотворил чудо, превратив виноград в красное вино. В конце концов, его утверждения не менее разумны, чем спор между теми, кто приписывает сочинения Шекспира кому угодно, только не Шекспиру, и теми, кто приписывает сочинения Шекспира самому Шекспиру.
— Кваску бы, во рту точно рота солдат ночевала, — проговорил сиплым со сна голосом купеческий сын и почмокал губами.
Николай Илларионович задумчиво умолк.
Нелепой казалась Родиону мысль, что перед ним стоит душевнобольной, и с самым искренним и наивным недоумением спросил:
— Но позвольте, а вы-то здесь зачем?
Николай Илларионович даже вздрогнул от неожиданности вопроса. Он повел плечами, точно на него подуло стужей, вложил кисти рук в широкие рукава халата и задумался. Бледное лицо его в вечернем сумраке приняло выражение загадочное и неживое.
Вероятно, он долго молчал бы, если бы его раздумье не прервал возглас Варнавицкого. Приложившись к синему окну, вернее, к решетке, Варнавицкий воскликнул:
— У-у, темно как, ничего не видно…
— Верно, — подтвердил Николай Илларионович, — темно и ничего не видать. Вы очень молоды, новичок! В вашем возрасте симулянтов не бывает. Правда, Василек придерживается на этот счет иного мнения. Наверно, он говорил вам об этом. Это его конек. Вы спрашиваете, зачем я здесь? Извольте, отвечу: предмет таков, каким мы его видим, человек в серой шинели — солдат, человек в синем халате — сумасшедший. Какова форма, таково и содержание. И никуда от этого не уйти.
Зажегся свет. В дверь сунулся служитель Семейко.
— Пожалуйте ужинать, Николай Ларионыч! И вы все тоже давайте! Эй вы, ужинать, живо!..
История подпоручика Николая Илларионовича Шуйского
Солнце в палату заглядывало редко, и то на закате дня. Поэтому было договорено, что никто не вправе пользоваться солнечным теплом единолично. И только когда странствующий сноп солнечных лучей попадал на чью-либо койку, счастливый хозяин ее мог купаться в пыльном и скудном тепле, не опасаясь зависти соседей.
Освещенный заходящим солнцем, Николай Илларионович Шуйский тихо рассказывал Родиону свою грустную историю. Голос его звучал глухо, а лицо с наморщенным и хмурым лбом беспрестанно меняло выражение — то горечи, то боли и сожаления.
Подпоручик Шуйский служил в пограничной части, подвергшейся нападению немцев за сутки до объявления войны. Русские солдаты не захотели сдаться. Это озлобило немцев, к тому же они понесли немалый урон. Они отнеслись к горстке пленных, большей частью раненых, с постыдным высокомерием. Они называли русских солдат не иначе как «руссише швайне хунд», то есть русская свинячья собака, держали их под открытым небом, за колючей проволокой, не кормили и не оказывали никакой медицинской помощи. Многие пленные умерли.