Скуластый, с короткими волосами, топорщившимися в разные стороны, Родион запоем слушал этих умных людей, прикидывая про себя, что пригодится ему для страны добра и справедливости, а что надо отвергнуть и забыть. Здесь всегда что-то обсуждали, о чем-то спорили, говорили на любую тему, по любому поводу, о любой стране, но только не о России. И хотя все понимали тайные намеки и скрытые нападки, но делали вид, что ничего не замечают, следуя древней мудрости: что про соседа, то не про меня.
Здесь были узники самых разных политических колеров. Они ждали этапа в Сибирь. По случаю военного времени ждать приходилось по нескольку месяцев.
Родион снова услышал про узника, который томился в одиночке. Его называли большевиком.
— Мы знаем, — говорил длинный и тощий спорщик, — чего хотят эти крикливые партийные демагоги. Они против войны, но лишь для того, чтобы раздуть мировой пожар. Поджигатели! Они хотят открыть ящик Пандоры и обрушить на мир все ветры зла. Но мы, гуманисты, не дадим вовлечь себя в водоворот кровавых стихий. Они говорят: Carthaginem esse delandam! Карфаген должен погибнуть. А мы отвечаем: поднявший меч от меча и падет.
Волосатый вдруг встряхнулся, так что над ним поднялось облако табачного пепла.
— Ах, вот как! Вам охота остаться в стороне от гроз и бурь. Впрочем, что еще можно ожидать от интеллектуальной верхушки, для которой народ — быдло. Гуманизм — это прежде всего равенство людей и народов. А национальный гуманизм, как и национальный социализм, — это не столько заблуждение, сколько обман, плутовство, политическое шулерство. Не выйдет, господа хорошие! Любая ведьма метит в богоматерь, да на помеле далеко не уедешь. Жалкие идеалисты! Вы всегда были слезами человечества, а не свинцом. Так хнычьте, но не мешайте другим.
Обычно спор их кончался вничью, если не встревал Сашка Гимназист. К нему все относились с большой долей презрения и опаски, видя в нем скорее обыкновенного уголовника, нежели идейного анархиста. Это его раздражало, и он всячески всем досаждал.
— Я не против социализма, хотя я и анархист, — начал он своей излюбленной фразой. — Но там, где власть, там нет свободы. Чего вы хотите? Привести всех к единомыслию? И это вы называете свободой. Но от такой свободы до петли один шаг. Все будут одинаково думать и смогут выражать свободно свои одинаковые мысли. Не станет добра и зла, исчезнет понятие справедливости. Люди будут жить, как в раю. Какая смертельная скука. Но потом Адам увидит, что Ева голая и сам он голый, да еще дурак дураком… Смешно. Ха-ха! Смешно до судорог и самоубийства…
— Заткнись ты! Липа! — крикнул кто-то.
— Не мешайте! Пусть его мелет. Валяй, валяй, голуба!
— Тише, — сказал волосатый, косясь на дверь.
— А мне плевать, — заорал Сашка Гимназист, пронзительно свистя в отверстие выбитых зубов. — Что значит тише?.. Затеяли трусливую игру, боитесь русских слов, доморощенные Талейраны! Только и знаете фанфарные слова. А я скажу вам простые, резкие и грубые слова. Народ — стадо, бредущее в никуда. Я не против социализма, хотя я и анархист. Но невыносимо слушать, как вы кричите о счастье народа и обливаетесь жгучим потом от собственных криков. На чью мельницу льете свой вонючий пот?.. А там какой-нибудь Канальо, как курчонку, свернет вам голову…
Он не успел докричать. К нему подвинулся волосатый и со словами: «Ваша болтовня пахнет доносом» — отпустил ему тяжелую оплеуху.
Поднялся страшный гвалт, все орали скопом. Анархист порывался в драку, его едва удерживал Родион.
Какой-то человечек весело кричал:
— Здорово! Что твоя Государственная Дума.
Его тоже огрели, и он умолк.
Прибежавшая стража навела порядок.
А когда наступило успокоение, к Родиону подвинулся Сашка Гимназист и бешено сказал ему:
— Ты чего меня держал? Ублюдок из «Графского сада»!
Родион похолодел. Значит, Сашка Гимназист ничего не забыл и молчал до поры до времени. Будет ли он и впредь молчать?
Вторая, не менее поучительная история
— Ты что, без документов, малец? — спросил Родиона здоровенный малый с хитрым, шельмоватым лицом, испитым от долгого пребывания в спертом воздухе перенаселенной камеры.
— Да, без документов, — уклончиво ответил юнец.
— Это плохо. В России без документов пропадешь. Чем больше документов, тем способнее. Но тебе, видно, по возрасту еще не положено.
— Все равно требуют.
— Да! Бумажка, брат, великая сила. Один мой знакомый на этих бумажках спятил. По судам затаскали. Ну, он без бумажки никуда. Зуб вырвал — и на это у дантиста бумажку берет. Может, говорит, спросят, почему зуба нет, не маскируешься ли? Цельный комод бумажек набрал. Ничего не поделаешь, сам из-за бумажки страдаю. Без нее плохо, а с ней порой еще хуже. Вот бывает, сделаешь добро, а оно, глядишь, обернется против тебя. Ум, говорят, не всегда служит добру, зато глупость всегда служит злу.
Узник помолчал, как бы вспоминая и раздумывая.