Отклик был значительно слабее, чем при организации самообороны. Ибо, как он поговаривал, легче находить "героев дня", чем "героев жизни"... Но Трумпельдор духом не падал. На его собрания являются обыкновенно не больше пары десятков охотников, но он не устает устраивать для них лекции агрономов о земледелии и сам подолгу рассказывает им о чудесной жизни еврейского рабочего в Палестине. Новую организацию он себе представлял как организацию не только труда, но и вооруженной защиты трудовых позиций в стране; причем, ы он мне определенно говорил неоднократно о своей мысли учредить "военный отряд "Гехолуца". Петроград, конечно, слишком тесен для него, и он завязывает сношения с городами и местечками "еврейской черты",96 мечтает о всероссийской конференции и в тиши прядет крепкие нити будущего широко развившегося гехолуцианского движения.
* * *
Май 1920 года. В просторную камеру Бутырской тюрьмы заключили нас, человек 30 молодежи, арестованной на известной сионистской конференции в Москве.
Чарующий весенний закат. Золотые солнечные блики брызжут через решетчатый переплет окон и ложатся на каменный пол, заполняя камеру грустным отраженным светом.
Сегодня мы получили весть, всех нас подавившую: Трумпельдор пал около Тель-Хай!..
Получили мы эту весть случайно: вычитали из скомканной бумажки, спрятанной на дне горшка с кашей, которую прислали нам при очередной "передаче" наши товарищи "с воли".
С последними лучами затухающего заката в душу крадется боль-тоска, тихая, ноющая, неодолимая. Сионистское движение подавляется. Мы, активные, молодые, неделями сидим под сводами Бутырок в ожидании неопределенной судьбы. Погиб прекраснейший, лучший работник-мечтатель, страстный глашатай и строитель Палестины творческого труда. И умер он, как жил — мужественно, скромно, красиво...
И солнце заходит. Заходит... Всё это гнетущей тяжестью валится на душу и выкатывает на глаза неудержимые слезы.
У кого-то рождается идея: немедленно справить по Трумпельдору "гражданскую панихиду".
Быстро прибирают камеру, чистят стол, табуреты, стараются придать обстановке строгий вид.
На меня выпадает обязанность сказать о погибшем первое слово. Поднимаюсь на койку — импровизированную трибуну, но колени дрожат и голос обрывается. Как постичь несчастье, как оценить потерю? Тускнеют слова, не вяжется мысль. Ибо так свежа еще и так кровоточива рана... -Столь же мало удачны речи остальных ораторов. И "панихида" наша принимает другой оборот.
— Товарищи, "Hatikwa"! — крикнул кто-то.
— "Scham baarez", — добавил другой.
Живо вскочили мы с мест, и мощное пение прорезало сумеречную тишину строгих Бутырок. Гасли на каменном полу золотистые отблески заката, прозрачные тени ползли по камере, но лица наши пламенели и голоса звучали всё громче, крепче, призывнее. Мужественные, радостью напоенные звуки палестинской песни неудержимой волной рвались через железную решетку наших открытых окон, неслись в глубоко, нежно голубевшую вышину, и верилось, что их аккорд замирает там, в далекой Галилее, над свежей могилой у Тель-Хай...
* * *
Это была первая "панихида" по Трумпельдору в тогдашней России...
Настоящая статья является предварительной к труду более обстоятельному, который вскоре появится. Многое в настоящей статье излагается схематически, а многое вовсе умалчивается, но главная мысль, надо полагать, и здесь выражена вполне ясно и обстоятельно.
Два течения, "практическое" и "политическое", давно уже борются в сионистском мире. Излишне излагать их, так как и без того они великолепно известны почти всякому; но не лишнее сказать несколько слов о важности и неотложности практической работы в Палестине. В настоящее время плотность населения Палестины не велика — всего 26 человек на квадратный километр, и может быть свободно увеличена в четыре или пять раз. В настоящее время никто серьезно не конкурирует с еврейским народом в деле заселения Палестины. Что будет даже в ближайшем будущем, неизвестно. Быть может, завтра другой народ устремит на нее свои алчные взоры и протянет к ней свою железную руку. Когда, фактически, лучшие позиции будут захвачены другими, никакая дипломатия не поможет еврейскому народу. Надо брать, пока можно брать.