Все быстро погрузились на лодию, а Лют-Василиус все не возвращался. В качестве ориентира ему оставили костер на берегу, но огонь угасал, а небо затянуло тучами, и даже звезды пропали.
Лодия стояла на двух якорях: железном и большом каменном шагах в ста от берега, когда молосский дог, до сих пор мирно посапывавший у ног хозяина, вдруг зарычал. Затем вскочил и громко и азартно залаял, подняв морду по направлению к темной реке. Не к берегу, именно к широкому и быстрому в этом месте Гипанису.
Трибун уже научился различать лай Цербера: злобный, яростный на незнакомца и достаточно дружелюбный, если речь шла о приветствии кого-нибудь из его охраны.
«Хотя, если вспомнить, он и Ульрику успел облаять, – подумал Константин. – Уж она мне точно не опасна».
В это мгновение какое-то странное предчувствие закралось в душу офицера. Невероятно, но он был готов сам в это поверить. Кажется, на какое-то мгновение перстень с изображением Абросакса на его левой руке полыхнул багрово-красным цветом.
С другого конца большой лодки, спеша и в темноте спотыкаясь о ноги гребцов, подоспел капитан Аммоний.
– Что он там учуял? Мой господин, на стремнине, кроме речного дьявола, никого нет.
Египтянин разжег факел, перегнулся через борт и тут же с криком ужаса повалился на дно лодки. Константин Германик, повидавший согдийцев с железными булавами, по сравнению с которыми речной дьявол покажется мальчиком в церковном хоре, поднял упавший факел и обнажил спату.
Сначала трибун увидел грязные пальцы, ухватившиеся за борт, затем голову с мокрыми волосами, потом через борт легко перевалился Лют-Василиус.
– Ты приплыл со стороны Гипаниса? – Германик был искренне удивлен.
– Да, – кивнул башкой со спутанными волосами, сейчас больше напоминавшими водоросли на голове утопленника, Лют-Василиус. – Так было удобнее под водой подплыть, подкрасться к вам.
– Что? – Константин решил, что ослышался.
– Просто я хотел показать тебе, офицер, что может сделать десяток смельчаков, даже если большая лодка стоит вдалеке от берега.
– Опыт Нобеля? – задумчиво спросил Германик. И, не дожидаясь ответа, решительно заявил: – А ведь ты прав. Чем выше по течению, тем больше людей мы встретим. Всяких, в том числе искусных пловцов. Я тебя, Лют, с сегодняшней ночи назначаю в разведку. Не обычную. Водную. Ты у нас опытен в таких делах, будешь предупреждать меня о всякой опасности, грозящей то ли с реки, то ли с суши.
Лют-Василиус с готовностью кивнул головой. Трибун, буквально с молоком матери впитавший воинские привычки и правила, поморщился. Он никак не мог привыкнуть, что наемники не умеют отдавать честь. Впрочем, они – не римляне. Как там тесть говорил?
– Да, кстати, – вспомнив благородных римлян, трибун Константин Германик не мог, разумеется, не упомянуть о хитрожопых греках. – Надеюсь, Эллия Аттика ты не нашел?
– Почему не нашел? – удивился Лют-Василиус. – Он на берегу, возле костерка. Кается. Ждет вас.
– Подождет. Пусть кается. Если его до утра никто не сожрет, подберем.
Константин Германик проснулся от шума воды. Это был не тихий шелест набегавшей морской волны, не умиротворявший плеск реки, ударявшейся о камни возле берега. Нет. Вода шумела и шипела. Да так громко, что разбудила трибуна Галльского легиона, заснувшего уже под утро, как только с суши забрали продрогшего донельзя Эллия Аттика и гребцы снова налегли на весла.
Офицер с трудом раскрыл глаза. Что же он увидел! Впереди Гипанис перегораживали острые скалы. Между ними – высокие, очень высокие круглые камни, через которые вода переливалась, чтобы нетерпеливо и зло нестись дальше. В воздухе стоял туман от невидимых брызг, капельки воды одна за другой стекали с металлического серпа Тираса, окаменевшего, словно жена Лота, и смотревшего на это дикое зрелище.
– Что это? – с усилием перекрывая шум воды, спросил трибун у своего не в меру отвлекшегося стража.
Фракиец опомнился и повернулся к командиру:
– Пороги. Речные пороги. Бывают и повыше, как у нас во Фракии. Но этот тоже спуску не даст. Прости, трибун, вспомнил родные края.
– Вот как? – Германик с любопытством еще раз взглянул на эти странные пороги. Ничего подобного в своей жизни он не видел, привык к медленному течению равнинных рек в Азии, безбрежным морским просторам.
Откровенно говоря, пороги Гипаниса напомнили большую баню-лутру, где из пасти бронзового льва с шумом падает в бассейн горячая вода. Однако вода в бане все же погорячее, чем на этих порогах.
Трибун почувствовал, что продрог.
– Аммоний, что делать собираешься? – зычно окликнул римский офицер капитана, который, сидя на носу лодки, что-то высматривал на берегу.
– Ждем, благородный! Ждем разрешения причалить к берегу. – Как ни странно, но обычно услужливый Аммоний на этот раз не поспешил доложить лично, а только ограничился кивком в знак приветствия.
