Вот пираты переваливаются через борт купеческой лодии. Демонстрируя этот эпизод, Шемяка сам чуть не свалился в воду. Вот показывается чернобородый предводитель, и трибун выходит ему навстречу. Тут Шемяка, выразительно показав в сторону Константина Германика, принял грозный вид и махнул сверху-вниз рукой, весьма умело имитируя, отражение вражеского меча. И наконец Лют-Василиус бросает копье, которое пригвоздило другого пирата к борту. Шемяка, трагически вздыхая от «усилий», вытаскивает копье сначала из деревянной доски, потом из пирата.
Куда там провинциальному актеру Эллию Аттику! Разыгранное селюком-антом представление было решено в лучших традициях византийских мимов и произвело сильное впечатление на антского воеводу.
Келагаст только покачал головой и сделал совершенно невероятное для гордого анта заявление:
– Римлянин, мои слова о глупости забудь, прошу тебя. Ты – смел, и ты – боец.
Осушив еще по чаше вина (кисловатого, как на изощренный вкус Константина Германика), стали заканчивать переговоры.
Воевода еще поспрашивал про своего друга с пограничья. Потом, подумав, спросил неожиданно:
– А путь на Самбатас тебе ведом, трибун?
Тот с сожалением покачал головой:
– В сундуке погибшего купца обнаружили карту, но я больше надеюсь, что в ближайшем вашем селении удастся найти проводника.
Ант Келагаст с сомнением покачал головой. Произнес долгую фразу.
– Он сказал, что во время войны поданным князя Божа под страхом смерти запрещено показывать чужакам любую дорогу, – перевел Люк-Василиус. – Все опасаются готских шпионов. Но это еще не все, командир. Оказывается, местным не разрешено также продавать незнакомцам хлеб и мясо. Даже купцам. Наверное, на всякий случай.
С каменным выражением лица выслушав эту новость, Германик, неожиданно даже для себя, просто попросил анта:
– Помоги!
Тот понял без перевода. Молча, повернулся к своим гребцам, свистнул, призывая к вниманию, что-то раздельно произнес.
С банки, что была чуть поодаль, поспешно встал воин, больше напоминающий прямоугольный римский щит-скутум старых времен. Только значительно шире. Громадный, совершенно квадратный «щит», заполняя все пространство между банками гребцов, придвинулся к своему командиру.
– Как мог, я тебя проверил, – обращаясь к трибуну, заявил Келагаст. – Если папирус, что ты носишь на груди под броней, действительно так важен для нашего великого князя Божа, то тебе надо встретиться с ним поскорее. Вот тебе проводник. Откликается на прозвище Маломуж, а имя тебе знать не надо, такие правила для чужеземцев. Он неграмотен, зато изучил верный путь лучше любого картографа. Покажет, куда плыть, только корми его почаще. Оставишь Маломужа в княжьем городище на Борисфене. Оттуда до Самбатаса два дня пути.
Воевода повернулся к Маломужу, долго что-то объяснял. На ясном и светлом, как полная луна, лице здоровяка не отобразилось ровным счетом ничего. Но когда Келагаст закончил, выразительно указав на Константина Германика, мол, «поступаешь в его распоряжение», тот почтительно поклонился.
– Поучись дисциплине у антов! – повеселев, бросил Константин Германик Люту-Василиусу.
– Я же пират, хоть и крещенный, – подыгрывая командиру, радостно ответил Лют. С проводником шансы увидеть родных на острове посреди озера Нобель возросли многократно.
На берег пришлось делать две ходки. Первым отправили Маломужа с Шемякой. И без того низкая лодка осела так, что бортами зачерпывала воду. Когда наконец дошла до берега, зрители на командной лодии антов с облегчением вздохнули.
Уже попрощавшись с княжьим воеводой, Константин Германик стал прикидывать: как лучше переместиться в узкую разведывательную лодочку. Парадный доспех тяжел, вода холодна, промахнуться нельзя.
– Трибун, я тебя подстрахую, но посмотри, ант возвращается, – тронул за локоть командира Лют-Василиус.
Германик обернулся. С другого конца лодии к нему, нетерпеливо отстраняя зазевавшихся солдат, жадно рассматривавших необычное и красочное вооружение трибуна Галльского легиона, приблизился Келагаст. Выразительно глянул на Люта: «Переводи».
– Я вот о чем хотел тебя предупредить. – Ант чувствовал себя явно непривычно в роли доброхота. – Конечно, у римлян своя вера, свои обычаи. Но перстень с Абрасаксом, которым тебя наградила твоя готская возлюбленная, – дремлющая в мешке гадюка. Одним своим присутствием она отпугивает другую нечисть. И может это делать долго. Но когда-то выползет и ужалит. И тогда будет очень больно и страшно.
– Я услышал тебя, воевода, – сдержанно ответил римлянин.
Люк-Василиус ловко подстраховал командира, они разместились в узкой лодке антов-разведчиков и скоро прибыли на место ночлега своей команды.
– Как думаешь, – провожая взглядом уходящий вниз по Гипанису антский флот, обратился трибун к Люту-Василиусу. – Куда это они на ночь глядя?
