Эта критика прекрасно применима к "Ужасу Данвича". Перед нами элементарная борьба "добра против зла" между Армитэйджем и Уотли. Единственный способ обойти этот вывод - предположить, что "Ужас Данвича" - своего рода пародия; и, действительно, именно это и сделал Дональд Р. Берлсон, в своем любопытном эссе указав, что близнецы Уотли (рассматриваемые как единое существо) - те, кто в рамках мифологии соответствуют традиционной роли "героя" куда больше, чем Армитэйдж (например, спуску мифологического героя мифа в подземный мир уподоблен спуск близнецов в Медвежью Берлогу), а также указав, что отрывок из Некрономикона, приведенный в рассказе - "Человек ныне правит там, где раньше правили Они [Древние]; Они скоро будут править там, где ныне правит человек" - делает "победу" Армитэйджа над Уотли лишь оттягивание неизбежного. Эти моменты хорошо подмечены, однако в письмах Лавкрафта нет указаний на то, что "Ужас Данвича" замышлялся как пародия (т.е., как насмешка над незрелостью читателей дешевых магазинов) или что образ Армитэйджа подразумевает какое-то отношение, кроме серьезного. На самом деле, Лавкрафт ясно намекает на обратное, когда в письме к Дерлету говорит, что "[я] обнаружил, что к финалу психологически идентифицировал себя с одним из персонажей (престарелым ученым, который в финале опасности дает бой".
Армитэйдж, действительно, явно создан по образцу Уиллетта из "Случая Чарльза Декстера Варда": он сражает "злодея" заклинаниями и обладает теми же недостатками - напыщенность, высокомерие, большое самомнение, - которые различимы в Уиллетте. Армитэйдж, действительно, самый отъявленный шут гороховый во всем творчестве Лавкрафта, и некоторые его высказывания - например, мелодраматичное "Но что, во имя божье, мы можем сделать?" - больно читать.
С сюжетом тоже проблемы. Каково, например, назначение "порошка", с помощью которого Армитэйдж делает чудовище на мгновение видимым? Какая польза от этой процедуры? Похоже, к ней прибегли лишь для того, чтобы позволить Лавкрафту написать о липких щупальцах и тому подобном. Вспомним также пророчество Старика Уотли о том, что дитя Лавинии позовет своего отца с вершины Дозорного Холма: несомненно, он не имел в виду, что дитя позовет отца, когда его будут уничтожать, но неясно как еще истолковать это заявление; оно тоже выглядит придуманным лишь для того, чтобы якобы остроумно предварить финал. Образ трех маленьких человечков - Армитэйджа и его доблестных товарищей, - размахивающих руками и выкрикивающих заклинания на вершине холма, столь комичен, что кажется невероятным, как Лавкрафт мог не уловить юмора ситуации; но, похоже, ему это удалось, поскольку именно это представлено как кульминационная сцена рассказа.
В сущности, что "Ужас Данвича" сделал, - так это дал возможность появиться остальеым "Мифам Ктулху" (т.е., творениям других и менее умелых рук). Его зловещая интонация, мелодраматичность и наивная моральная дихотомия были подхвачены последующими авторами (неудивительно, что это был один из любимых рассказов Дерлета), охотнее, чем более тонкие работы, подобные "Зову Ктулху", "Сиянию извне" и т.п. В известном смысле, Лавкрафт несет некоторую ответственность за навлечение на свою голову "Мифов Ктулху" и некоторых их плачевых результатов.
В сущности, "Ужас Данвича" сам оказывается не более чем попурри заимствований. Центральная посылка - сексуальный союз "бога" или монстра с человеческой женщиной - взята непосредственно из "Великого бога Пана" Мейчена. Причудливые следы, отмечающие присутствие незримого и неуловимого существа, позаимствованы из "Вендиго" Блэквуда. Лавкрафт был хорошо знаком с рядом произведений, в которых фигурируют невидимые монстры - с "Орлей" Мопассана (некоторые детали которого, как мы уже видели, нашли свое отражение в "Зове Ктулху"); "Что это было?" Фитц-Джеймса О'Брайена; "Проклятую тварь" Бирса, - и ввел намеки на каждое из них в свое произведение. Тот факт, что Лавкрафт при случае заимствовал из чужих произведений, не должен быть источником критики, так как он обычно обстоятельно перерабатывал все, что заимствовал; но в данном случае заимствования вышли за пределы внешних деталей образного ряда, проникнув в самое ядро сюжета.
Разумеется, "Ужас Данвича" - не полная неудача. Вымирающая массачусетская глубинка изображена в нем ярко и запоминающеся, даже если и чуть более гиперболизировано, нежели в "Сиянии извне"; и это, как теперь должно быть очевидно, по большей части результат личного опыта. Позднее Лавкрафт рассказывал, что Данвич расположен в районе Уилбрема, и ясно, что и топография, и отчасти местный фольклор (козодои как поводники душ усопших) по большей части появились в результате двух недель, проведенных с Эдит Минитер. Но, если Данвич расположен возле Уилбрема, почему же Лавкрафт в первом же предложении рассказа заявляет, что этот городок - "на севере центрального Массачусетса"? Некоторые детали места действия, действительно, списаны с этой местности - в в частности Медвежья Берлога, которую Лавкрафт живо описывает в письме к Лилиан:
