"Шепчущий во тьме", самое длинное произведение, которое Лавкрафт побеспокоился отпечатать и отослать издателю, принес соответствующую прибыль. Он охотно был принят Фарнсуортом Райтом, который заплатил за него 35 долларов - самый большой чек, который тот когда-либо получил (и получит) за одиночное произведение. Райт планировал напечатать его двумя выпусками; но в начале 1931 г. "Weird Tales" был вынужден примерно на полгода перейти к выпускам раз в два месяца, так что рассказ полностью появился в августовском номере 1931 г. Изначально планировалось чередовать "Weird Tales" с "Oriental Stories", но к лету 1931 г. "Oriental Stories" начал выходить лишь ежеквартально (в 1933 г. он поменяет свое название на "Magic Carpet", после чего протянет еще один год), а "Weird Tales" возобновил ежемесячный выпуск номеров.
За этот трехлетний период Лавкрафт написал два оригинальных произведения (серьезно испорченный недостатками "Ужас Данвича" и несколько подпорченный, но в остальном монументальный "Шепчущий во тьме") вместе с тремя работами для Зилии Бишоп: одной замечательной ("Курган"), другой - довольно заурядной ("Проклятие Йига") и еще одной - достойной лишь забвения ("Локон Медузы"). Но несправедливо было бы оценивать Лавкрафта как человека и автора лишь по художественным произведениям. Поездки в Вермонт, Виргинию, Чарльстон, Квебек и другие оазисы старины дали немало пищи его воображению, а его заметки о путешествиях (в письмах и в эссе) - числе самых его душевных вещей. Его переписка продолжала разрастаться, по мере того как он находил новых друзей, и их отличающиеся взгляды на жизнь - также как и постоянное впитывание новой информации и новых перспектив с помощью книг и наблюдения окружающего мира - позволили ему значительно усовершенствовать свои философские воззрения. К 1930 г. он разрешил для себя многие вопросы, и позднее лишь его политические и экономические взгляды подвергнутся всестороннему пересмотру. А, значит, уместно рассмотреть его воззрения перед тем, как обратиться к рассмотрению последующей его литературной работы, основанной на них.
К началу 1930-х гг. Лавкрафт покончил со многими философскими вопросами из тех, что волновали его раньше; в частности, он сумел примириться с теорией Эйнштейна и включить ее в свою до сих пор преимущественно материалистическую систему взглядов. Таким образом, его система взглядов стала мало чем отличаться от таковой у его новейших философских наставников, Бертрана Рассела и Джорджа Сантаяны.
Похоже, Лавкрафт впервые познакомился с этими мыслителями где-то между 1927 и 1929 гг. У меня есть подозрение, что он открыл для себя Рассела, прочитав "Избранные работы Бертрана Рассела", изданные Современной Библиотекой (1927). Вера Рассела в науку и его секулярная этика явно пришлись Лавкрафту по вкусу, хотя Рассела нельзя было назвать атеистом. В 1927 г. Рассел сформулировал свое философское мировоззрение образом, который Лавкрафт только бы приветствовал:
Я по-прежнему считаю, что основные процессы во Вселенной идут в соответствии с законами физики; что они не имеют никакого отношения к нашим желаниям и, вполне возможно, приведут к исчезновению жизни на этой планете; что нет никакого основания ожидать посмертного существования; и что добро и зло - идеи, которые не проливают никакого света на нечеловеческое бытие.
С Сантаяной дело обстоит сложнее. Лавкрафт советует Элизабет Толдридж: "Начните с его Скептицизма и животной веры, а затем перейдите к пятитомной Жизни разума". Читал ли сам Лавкрафт эти работы? Вполне возможно. Но чего он, похоже, не понял - по крайней мере, предлагая кому-то прочесть "Скептицизм и животную веру" (1923) до "Жизни разума" (1905-06) - это того, что первая работа была замыслена как введение в философию (составная часть труда под названием "Царство Бытия" [1927-40]), призванное заменить или, по меньшей мере, коренным образом скорректировать последнюю. В любом случае Сантаяна печально известен своей заумностью - не только из-за использования чересчур формального вокабулярия и концепций логики и эпистемологии, как у Витгенштейна, но и по причине туманного и "поэтичного" использования философского - и даже обыденного - языка, что сбивает с толку многих читателей. Как отмечает Джон Пассмор:
От трудов с такими названиями как "Царство бытия" и "Царство материи" философ уполномочен требовать степени точности, соответствующей тематике. Этого он не получает: "и в царстве бытия, и в том, что материально", признавается Сантаяна, "и я даю лишь некоторые намеки". И намеки, разумеется, темные.
И все же, я полагаю, что Лавкрафт либо позаимствовал ряд важных аспектов мировоззрения у Сантаяны, либо (и это вполне возможно) независимо пришел к взглядам, поразительно похожим на взгляды Сантаяны.
