Мы летаем каждый день как только хоть в какой-нибудь степени позволяет погода. Чаще всего – три раза в день: утром, в полдень и вечером. Чаще всего мы патрулируем над нашими позициями и воздушные бои случаются не часто. Французы летают осторожно, но тактически действуют очень грамотно. У нас всех чувство, что у врага превосходство в этой области, и не только благодаря лучшим самолетам. Двадцатимесячный опыт на главном фронте и закалка, полученная в сотнях воздушных боев дают преимущество, с которым не так просто справиться. 25 мая мы вылетаем на патрулирование – как обычно, в клиновидном строю. Я впереди, за мной братья Вендель, затем Пуц и Глинкерман. Мы на высоте примерно двух тысячи метров. Небо ясное, как будто его только что подмели. Намного выше нас несколько перистых облаков. Ярко светит солнце. Полдень, врага нигде не видно. Время от времени я оборачиваюсь и киваю остальным. Они летят за мной – братья Вендель, Пуц и Глинкерман, – все так, как и должно быть. Не знаю, есть ли на свете такая вещь как шестое чувство. Но неожиданно у меня появляется уверенность, что нам угрожает какая-то опасность. Я полуоборачиваюсь и в этот момент вижу, как, совсем близко о меня, не дальше чем в двадцати метрах самолет Пуца окутывается огнем и дымом. Но Пуц сидит прямо в центре этого ада, голова повернута ко мне. Вот он медленно поднимает правую руку к своему шлему. Может быть это последняя конвульсия, но это выглядит так, как будто он отдает мне салют – в последний раз. "Пуц, " кричу я, «Пуц!» Затем его машина разваливается в воздухе. Фюзеляж ныряет вертикально вниз как огненный метеор, за ним следуют оторвавшиеся крылья. Я ошеломлен и гляжу через борт вслед падающим обломкам. Французские эмблемы на крыльях сверкают как два злобный глаза. В тот же самый момент у меня появляется чувство, что это может быть только сам Гийнемер! Я иду вниз, я должен его достать! Но крылья Альбатроса не рассчитаны на такие перегрузки. Они начинают трястись все больше и больше. и я боюсь, что машина развалится в воздухе. Я выхожу из преследования и возвращаюсь домой. Все остальные уже приземлились. Они стоят группой на летном поле, подавленно говорят друг с другом. Глинкерман стоит в стороне от остальных. Он углублен в свои мысли, что-то чертит на земле своей тростью. Его собака прижалась к коленям. Но его мысли так далеко, что он ее не замечает. Когда я подхожу к нему, он поднимает голову и смотри на меня: «Прости меня, Коротышка, но я правда не мог помешать этому. Он зашел на нас со стороны солнца и когда я сообразил, что происходит, все уже было кончено.» На его лице – боль. Я знаю его достаточно хорошо, чтобы понять, что он будет теперь мучить себя неделями. Потому что он летел вслед за Пуцем и обязан был защищать его хвост от атаки. Но я также знаю и то, какой Глинкерле товарищ. Когда я летаю с ним, я чувствую себя в безопасности, потому что он скорее даст разорвать себя на куски, чем даже на секунду оставит без прикрытия мою спину. «Оставь это, Глинкерле», говорю я ему и похлопываю его по спине, «никто не виноват, или мы все в равной степени виновны». Затем я иду к себе и пишу рапорт для начальства, затем письмо родителям Хейниша.
Смерть летит быстрее… Ординарец поднимает меня на ноги, прерывая мой послеобеденный сон. Звонок из Мортьера: Здесь только что разбился самолет нашей эскадрильи. Пилот, сержант Мюллер, мертв. Я еду. Меня ждут несколько старых солдат, с волосами белыми, как мел Шампани. Они положили его в амбаре и ведут меня к нему. Его лицо тихо и мирно. Возможно, он умер легко и быстро. Я выслушиваю рапорт о катастрофе и возвращаюсь в Бонкур. На летном поле тишина. Все вылетели на послеобеденное патрулирование.
