– Обрегон, мне кажется, что ты смотришь на Алжир и посылаешь ему проклятия, видя его столь наполненным христианскими пленниками, и поэтому называешь этот город разбойничьим притоном; однако я уверяю тебя, что тот вред, какой причиняют корсары, не является наибольшим, потому что, в конце концов, они рискуют сами, и иногда они отправляются за шерстью и не только не возвращаются, настригши шерсти, но и никогда больше не смогут стричь. Величайшим же бедствием является то, что многие, видя, что их хорошо принимают в Алжире, по собственному желанию приходят со своими мушкетами со всех границ Африки, или потому, что они стремятся к свободе, или из-за недостатка средств, или вследствие дурных наклонностей и легкомыслия, – прискорбно видеть, что по сказанной причине этот город полон христиан с запада и востока; и хотя я этим могу нанести ущерб собственной выгоде, я не могу не скорбеть о вреде, наносимом крещеной крови, и у меня сжимается сердце.
– Опять я заметил, – сказал я, – что ваша милость взволнована этим обстоятельством как человек набожный сердцем и благородный по крови; но я не вижу в вас ни перемены религии, ни намерения возвратиться к непоколебимой вере святого Петра, которую исповедовали предки вашей милости.
– Я не хочу говорить тебе, – ответил мой господин, – что любовь к имуществу, благородство свободы, или привязанность к моей жене и детям, или многие бедствия, какие я причинил своей собственной родине, отвращают меня от этого, но я хочу только спросить тебя, видел ли ты когда-нибудь, что я старался узнать, каким правилам обучал ты моих детей? Ибо из этого ты можешь усмотреть, какая должна быть вера у меня в душе. И уверяю тебя, что из всех могущественных, богатых рабами и имуществом ренегатов, сколько ты их ни видел, нет ни одного, который не сознавал бы своего заблуждения. Потому что та полная свобода, какой они пользуются, и те почести и богатство, какими им дается предпочтение перед остальными турками и маврами, – все это их удерживает, так как они чувствуют себя господами и могут приказывать что хотят и кому хотят, – но они хорошо знают истину. И в доказательство этого, пока погода благоприятствует нам своей свежестью, я хочу рассказать тебе, что произошло не так давно в Алжире.
Есть здесь один турок, обладающий огромным богатством и многочисленными невольниками, счастливый на море и испытанный на суше, по имени Мами Рейс, человек красивый, высокий ростом, щедрый и всеми почитаемый. Отправившись на каперство к берегам Валенсии, он провел несколько дней, не имев возможности найти добычи на море, так что у него стал ощущаться недостаток в провианте. Побуждаемые этой нуждой, он и его спутники вышли на сушу с большим риском и опасностью для себя, потому что по всему берегу были зажжены сигнальные огни и их настолько беспокоили, что они должны были опять выйти в море, сделав несколько выстрелов против преследовавших их отрядов. Вследствие поспешности бегства они оставили на берегу начальника галеоты и одного очень отважного солдата, его друга. Эти последние, считая себя погибшими, вошли на мельницу, где нашли только одну необычайно красивую девушку, которая от волнения не смогла убежать вместе с остальными людьми. Ей пригрозили, чтобы она не кричала, и, видя, что на берегу спокойно, они подали условный знак на галеоты, и с наступлением темноты те пришли к мельнице, и прежде чем созванные набатом люди вернулись, они забрали капитана и его товарища, доставив их на его галеоту вместе с захваченной в плен девушкой. Красота ее была такова, что говорили, – и справедливо, – что такого сокровища по стройности и лицу еще никогда не видывали в Алжире. Капитан, хозяин галеот, сказал, что он дороже ценил эту добычу, чем если бы разграбил всю Валенсию. Она была необычайно грустна и заливалась слезами, а он уговаривал ее, чтобы она не была неблагодарна к своей счастливой судьбе, потому что ей предстоит сделаться госпожой всего этого богатства и другого, гораздо большего и более важного, а не невольницей, как она думала. Но красота и миловидность ее лица, соединенные со спокойной серьезностью, были таковы, что можно сказать, что, хотя была ночь, она освещала всю галеоту, и этому свету все подчинились и смирились перед ним, как перед чем-то божественным, изумляясь, что Валенсия могла создать такое высокое совершенство. Он утешал ее в течение всего плавания, так как этот турок умеет немного говорить по-испански. Это человек очень благородный и видный собой, очень счастливый во всех предприятиях, за какие он брался, очень богатый землями, драгоценностями и деньгами, пользующийся большим расположением у всех королей Алжира.
