Человек этот имел обыкновение всегда спать лицом кверху, дыша так, чтобы не причинить вреда величию своих усов. Я велел очень остро наточить большие ножницы и дал лечь спать ему и всем остальным в камере раньше, чем легли мы, потому что он держал нас в таком подчинении, что никто не должен был шевелиться, когда он ложился. Когда он погрузился в первый сон, я взял ножницы, и в то время как мой товарищ светил мне, я превосходно действовал ножницами, с такой ловкостью, что отхватил ему весь ус, а он и не проснулся и никто из всех узников не заметил этого, кроме моего товарища, которого охватило такое искушение расхохотаться, что еще немного и тот проснулся бы. А у того остался такой большой другой ус, что он стал похож на быка Геркулеса[437] с обломанным одним рогом.
Мы проспали эту ночь, и я притворился больным, жалуясь на скверную постель. Однако я встал почти вместе с ним, или даже раньше, и молился, держа в руке четки, чтобы посмотреть, как пойдет дело. Когда он поднялся наверх, все с изумлением смотрели на него, не говоря ему ни слова. А он, выйдя, крикнул:
– Эй, мошенники, дайте воды для мытья!
Подошел один парень с кувшином, подал ему воды, и он вымыл руки. Потом он занялся лицом и, умываясь, взял правой рукой нетронутый ус, потом опять взял горсть воды и четыре или пять раз хотел ухватиться левой рукой за другой ус, но так как там его не было, то его охватила такая ярость, что, не говоря ни слова, он засунул в рот другой ус и, закусив его, ушел в камеру. Я сказал так громко, чтобы он мог слышать:
– Это было очень большой, величайшей в мире подлостью – оскорбить такого почтенного человека в том, что он больше всего берег и чем дорожил.
Я сказал это и другие вещи, какими мог отвлечь от себя, возможно, бывшее у него подозрение. Но, обращая внимание на разумность, я скажу, что, если ценит себя и заставляет уважать человек, занимающий высшее положение, – в добрый час; но если несчастный, находящийся среди своего несчастья, в земной нечистоте, какой является тюрьма, будет выказывать гордость, то он достоин, чтобы даже муравей был с ним дерзким. Что общего у тюрьмы с гордостью? у нужды с заносчивостью? у голода с тщеславием? Тюрьма устроена, чтобы смирять гнев и дурные наклонности, а не для того, чтобы изобретать оскорбления. Однако бывают такие неисправимые невежды, что или вследствие отчаянья, или потому, что их считают храбрецами, будучи на воле овцами, – они становятся львами в тюрьме, в том месте, где с величайшим смирением и сокрушением сердечным надлежит взывать к милосердию, все равно, справедливо или несправедливо заключен человек в тюрьму.
Он окончательно уничтожил свои шафранового цвета усы. А так как беда никогда не приходит одна, то во время этих неприятностей его вызвали на допрос в связи с разбирательством его дела. Прокурадор[438] сказал:
– Он, должно быть, послушник, потому что выглядит как постриженный монах.
– Пусть приведут его, – сказал начальник.
Он поднялся против воли, с величайшей стыдливостью и смирением, потому что его отвага, вероятно, заключалась в усах, как у Самсона в волосах.[439] Поэтому когда он вошел, то в зале раздался такой смех, что начальник сказал:
– Это вам к лицу, и вы хорошо сделали, потому что вас не придется брить на галерах.
– Ваша милость говорит как судья, – ответил тот на это, – ибо никто другой не осмелился бы мне сказать этого.
Ему прочли обвинительный акт, по которому он обвинялся в том, что он в публичном доме нанес удар кинжалом какому-то несчастному в присутствии десяти или двенадцати свидетелей; когда последние были перечислены, преступник сказал:
– Посмотрите, ваша милость, что за свидетели присягают против такого благородного человека, как я: четыре сыщика да четыре девки.
– Так что же, – возразил начальник, – вы хотели бы, чтоб в таком доме в качестве свидетелей были приор Аточи или какой-нибудь босой монах? Вы плохо возражаете.
Его опять заперли в тюрьму, и с тех пор его называли падре брат Бритый.
Нас выпустили на свободу, но совершенно без денег.
Я не хочу восхвалять то, что я сделал, потому что хорошо знаю, что не следует делать дурного, даже если это приводит к хорошим результатам. Но я знаю также, что следует допустить погибель одного, чтобы не погибали все. Позволительно выбросить из своего общества того, кто нас постоянно раздражает. Кто превозносит себя, пусть превозносит, но в этом не должно быть дерзкого превосходства: хвастуны тиранией восстанавливают всех против себя. Люди беспокойные заставляют самых смирных давать им отпор, о котором мы и не думали. Я всегда видел, что эти надменные болтуны, желающие угнетать других, покорно умолкают, когда им твердо скажет человек тихий и спокойный; ибо они подобны колесам повозки, которые производят шум, когда едут по камням, но, попадая на гладкое место, они сейчас же катятся очень тихо. Было необходимо каким-нибудь способом унизить этого безрассудного гордеца, и для этого ничто не могло быть более подходящим, как лишить его этих лисьих хвостов, за которыми он так безмерно ухаживал.
