Огонь уничтожает и вместе с тем создает; вода затапливает, оставляя содержание. Прошелся огонь по белому дню, уничтожил счастье и все минувшее. Солнце — огонь. Любовь — огонь. Любовь испепеляет сердца и дает новую жизнь… Я был полностью опустошен, но на пожарище надежды тлели головешки. На перрон ли, вправо или влево — все равно. Если бы на земле было всюду одинаково, люди вертелись бы вокруг собственной оси. И вошли бы в землю. И это было бы своеобразным удобством. В судный день протер глаза, встряхнул головой и бегом на страшное судилище: товарищи ангелы-воины, вот я, Василий Петрович Шестич, по вашему повелению на суд явился. Молодец, скажет апостол Петр, за дисциплинированность половину грехов списываю с тебя, а за оставшуюся половину иди в рай — будешь носы вытирать маленьким ангелочкам. Есть носы вытирать!
— Василий Петрович, — раздался голос Семена Иосифовича, — вы ведете себя так, будто совершили что-то достойное одобрения, но в вашем поступке мы не видим ничего такого, что давало бы вам повод улыбаться.
— Простите, я не улыбаюсь, мне сейчас не до этого.
Бросился было навстречу, но рядом с ней увидел незнакомку и сдержал свой порыв. Незнакомка своим внешним видом смахивала на подростка, однако лицо, по которому прошелся тонко заостренный карандаш времени, наметивший сеточку будущих морщин, выдавало ее зрелый возраст. Правда, молодость еще оставила свой румянец на ее щеках.
— Знакомься, моя лучшая подруга.
— Соня.
Он заметно покраснел и забыл назвать себя, а она успокоила его взглядом: не бойся, Соня не выдаст.
— Ну, как ты?
— Как видишь, приехала. Ты поманил пальцем, а я бросила все и побежала.
Соня стояла рядом, и он не знал, как себя вести.
— Почему ты не звонила?
— У вас телефон не работает, я несколько раз вызывала.
— Быть этого не может.
Соня рассеянно слушала, глядя ему в лицо, но взгляд ее ни о чем не говорил — она просто изучала любовника своей подруги.
— Как ты здесь живешь?
— Плохо, без тебя мне везде плохо.
— Я схожу в буфет, кажется, он с той стороны, — сказала Соня.
Она быстро пошла в своем поношенном плащике, ловко лавируя между лужами, а когда дошла до угла вокзального здания, обернулась и махнула рукой, дескать, буфет здесь. «Картошечка», — с благодарностью подумал он о Соне. В ней было что-то привлекательное, мальчишеское.
— Зачем ты ее привезла?
— Она давно все знает, ты не бойся.
— Ты, однако, беспечна.
— Милый, ты же не трус.
— Пойдем в зал, здесь нас могут увидеть.
Он взял ее под руку — он не из трусливых. Зашли в небольшой зал ожидания, уставленный прочными дубовыми скамейками, с высокими, как барьеры, спинками, и сели в уголочке.
— Помнишь, как ты тогда накричал на меня, когда останавливали машину?
— Ты не забыла?
— Я этого никогда не забуду. Любящие люди слишком чувствительны, их не следует бить.
— Кто не испытал огорчений, тот может вырасти легкомысленным человеком.
— Хорошо, я сегодня не буду спорить с тобой. Сядь ближе ко мне, я хочу, чтобы ты был моим и мы никогда не разлучались. Ты со мной теперь не показываешься на людях…
— Кажется, вор боится показаться среди людей в украденном пиджаке.
— Я же не пиджак.
— Зато краденая. «Украденное счастье» ты смотрела?
В ее глазах запрыгали веселые бесенята, на лице появилась саркастическая улыбка, она стала еще более обаятельной. Смотрела ему в переносье, придвинувшись к нему вплотную. Трудно было угадать, что она затевает, но в такие минуты она могла быть жесткой.
— Опасаешься. Ну что ж, по крайней мере это естественно: чувство страха за содеянное преступление.
— Я соскучился по тебе страшно, — попытался он перевести разговор на другое.
— Муж мой уже обо всем знает, я ему рассказала.
— К чему сейчас такие шутки?
— Он заявил об этом у тебя на работе. Он ни перед чем не остановится… Ну что, нравится тебе краденая жена?
— Я не понимаю твоих шуток.
— Я говорю серьезно.
— Твоего мужа ведь нет дома.
— Он вчера приехал, и я ему показала твои письма. Видишь?
Она подняла рукав блузы, и он увидел повыше локтя большие синяки.
— Представляю себе, какой можешь ты быть со своим мужем, если даже меня не щадишь. Маленькое жестокое существо.
Он смотрел на нее растерянно, смотрел долго, потом спохватился и спросил:
— Ты хотела испортить мне настроение? Если так, то считай, что ехала не напрасно.
За окном по шоссе пролетали автомашины, ветер, казалось, вычесывал из зеленых кудрей леса водяной душ, и он обрушивался на машины, на людей, на разноцветные женские зонтики. За багажниками машин вздымались седые облака водяной пыли, шины отпечатывали на асфальте зубчатые следы, которые тут же исчезали, заливаемые струями свежего дождя.
Какой там, к черту, свежий, обругал он самого себя за неудачный эпитет, ему надо было на ком-то сорвать злость. Гнилой дождь, журчит со всех сторон, сеется, как из прогнившей бочки.
