Бил ветер, и лес колыхался волнами густо-зеленых ветвей, спускался вниз и с разбега застывал, наступая на дорогу шеренгой могучих дубов. А сверху катил и катил зеленый лесной шум, на дорогу лился с ветвей зеленый дождь, разбивался — разбрызгивался розовым вином на женских зонтиках, фиолетовыми чернилами на маслянистых пятнах дороги, змеился ручьями, сбегавшими по склонам к реке.
— Ты выпила бы чего-нибудь?
— Птичьего молока.
— Не капризничай. Я тебя такой не люблю.
— Это мое естественное состояние.
Он встал и пошел к выходу, она последовала за ним. К вокзалу подъехал поезд на электрической тяге — он останавливался здесь на минуту-две, и пассажиры, стоя на ступеньках среди протиснутых в тамбур чемоданов, торопливо прощались с провожавшими; женщины целовались, а мужчины пожимали друг другу руки — запомни силу моей руки и положись на нее в трудную минуту. Поезд подчистил перрон и, повитый зелеными облаками верб, весело помчался в мокрые поля, потонул в пелене седоватых далей.
— Я в буфет не пойду.
— Хорошо.
— Я пойду сейчас домой.
— Хорошо.
Она вышла на железнодорожную насыпь и спустилась к реке, он пошел за нею. Река несла свои бурные воды, затопленные прибрежные кусты верхушками выглядывали из воды, а волны то топили их, то снова поднимали над собою. Старые ивы забрели далеко в реку и теперь шли против течения, шли все быстрее, сбивая высокую пенистую пелену, обхватывавшую их израненные, с бугристыми наростами колени.
— Слышишь, я сейчас пойду домой, я говорю вполне серьезно.
— Хорошо.
Они стояли над рекой и смотрели в изменяющуюся затуманенную ширь, где старые ивы усталыми рыбаками тянули против течения полные неводы, шлепали босыми ногами, то замедляя на секунду, для передышки, свое движение, то снова торопились в путь. А волны налетали — грозные, рокочущие.
Она смотрела на воду, смотрела на идущие против течения деревья, на сбегавшие в реку ручьи, и у нее вдруг закружилась голова. Она вскрикнула и ухватилась рукою за его плечо.
— Уйдем отсюда, — тихо сказал он.
— Я никуда не хочу идти, я буду смотреть, как плывет весь огромный мир. Весь мир — как платформа вагона.
— Ты так можешь упасть в воду.
— А что бы ты делал, если бы это случилось?
— Трудно сказать.
Она удивленно посмотрела на него и резко отвернулась, потом пошла по берегу, ноги в промокших босоножках скользили, идти было трудно. Вскоре она остановилась и повторила вопрос:
— Что бы ты делал, если бы я упала в воду?
— Смотрел бы, как ты в ней барахтаешься.
— Я хочу чего-нибудь выпить. Малинового сока.
— Пойдем в буфет.
— Угостишь меня стаканчиком сока?
— С удовольствием.
— Ты настоящий кавалер, рыцарь.
В буфете у стойки стояла Соня. Ела бутерброд. Она как раз откусила большой кусок, набила полный рот и ничего не могла сказать, лишь показывала пальцем на свои оттопыренные щеки да смеялась одними глазами.
Он взял шоколадный ликер, бутерброды с ветчиной и конфеты. Других закусок не было.
— Помнишь, в павильоне тогда тоже не было закуски, и мы взяли конфеты. У нас все повторяется, не так ли?
— В жизни все повторяется, милая.
— А молодость неповторима, — сказала Соня, успевшая съесть свой бутерброд.
— Она повторяется в наших детях. Угощайтесь конфетами.
— Спасибо, я конфет не ем.
Они сели у окна, выходившего на улицу.
— Соня, вы с нами выпьете?
— Немножко, пожалуй, могу.
— А я выпью полный стакан, — сказала она.
Выпили. Сопя поморщилась и проговорила:
— Горчит!
— Привкус горьковатый, — ответила Калинка. Она мгновенно потянулась к нему, коснулась его губ и сказала: — Сладко, только я хочу не так, а крепко-крепко.
Он наклонился к ней, но она отстранилась:
— Здесь люди.
— Только Соня. Буфетчица на нас не смотрит.
— При мне можете, — улыбаясь, сказала Соня.
— Слышишь? А ты ее испугался.
— Мы знаем друг про дружку очень многое, поэтому и не храним наших тайн, — пояснила Соня. — А я вас видела в сквере, только не узнала. Калинка обрисовала вас совсем не таким.
— Так это вы спрашивали обо мне? Мне говорят: красивая девушка спрашивала.
— Ха-ха-ха, девушка.
— Я бы сгорела со стыда, если бы должна была кого-то спрашивать о тебе.
— Спасибо, Соня, вы и не догадываетесь, как вы осчастливили меня. Пью за вас, пусть и вам всегда улыбается счастье.
— Я сейчас поеду домой, а вы с Калинкой оставайтесь.
— Сонечка! Я действительно могу ненадолго остаться?
Она стремительно обняла Соню и поцеловала. Ветер хлестал по стеклам дождевыми каплями, буфетчица упустила на пол бутылки и, укоризненно глядя на осколки, сказала:
— Тьфу на тебя.
Затем она взяла веник, совок и зазвякала осколками. Вошли двое молодых людей с накинутыми на головы капюшонами. Один из них обратился к буфетчице:
— Здравствуй, Марийка. Разбиваешь помаленьку.
— Разбиваю.
— Это к счастью.
— К какому счастью?
— Ну, хотя бы к такому, что я пришел.
— Такое счастье могло б и за дверью остаться.
Соня закончила бутерброд с ветчиной, носовым платком вытерла руки, уставилась в окно и долго, озабоченно вытирала лицо, пока оно не разрумянилось.
— Ну, так я пойду.
Она подала руку.
— Будь добра, зайди в садик за малышом, я, видимо, не успею.
