Небо хмурилось, и хотя было тепло, но нерадостное ощущение как-то скребло по поверхности измученной души. Есть не хотелось, да и вообще желаний не было никаких. По выражению кого-то, кто мнил, видимо, себя отличным знатоком жизни, «время лечит». Для Женьки время не приносило никаких изменений, не было никаких поводов для того, чтобы поверить, что жизнь изменилась. Отец звонил изредка, всё так же тихо говоря в трубку каким-то чужим голосом и всё больше спрашивая о матери. Мать как-то в одночасье вдруг совсем исчезла из жизни Женьки, то ли пропав на работе, то ли поставив собственную жизнь на режим «без звука». Её не было ни слышно, ни видно. На работе она была почти всегда, а в редкие минуты, когда она была дома, её не было в жизни Женьки. С течением этих трёх недель ненависть к матери стала угасать, толчком к чему послужила сцена, невольным свидетелем которой Женьке пришлось стать. Слыша лёгкое шуршание за стеной и видя краем глаза, как мать наводит красоту перед старым зеркалом, Женьке было совсем неприятно.
Захотелось пропасть из этого мира или хотя бы из комнаты, чтобы не видеть всего этого безобразия. Мать, видимо, договорилась о встрече с каким-то новым знакомым, но как-то уж слишком долго сидела перед собственным отражением, внимательно вглядываясь в собственные черты лица. Звонок мобильного был всё нетерпеливее, когда мать с искусственной улыбкой, нарисованной лживой красной помадой, вышла за дверь, не сказав ни слова. Женька примкнула ухом к двери, ещё сама не понимая для чего, и слушала звонкий отголосок прикосновений острых каблучков к бетонным плитам. Сначала стук по ступеням был звонким и быстрым, но потом вдруг он начал становиться глуше и тише. А через несколько минут смолк вовсе. Женька с отвращением поняла, что вот и дверь подъездная должна бы хлопнуть, и тут же отпрянула от железной поверхности. В тот момент хотелось, чтобы мир не стал существовать, чтобы невидимая рука вдруг дотянулась до Женькиного затылка и резким движением выдернула тот шнур, благодаря которому голове удаётся столько всего думать и понимать. Просто одно движение – и экран телевизора гаснет. Тогда Женька вполне ясно представляла эту картину, хотя уже сейчас эта мысль казалась настолько глупой, что было даже немного стыдно. Хорошо ещё, что эти мысли не были никому, кроме неё, известны. Даже Наташке она, пожалуй, ничего бы о размышлениях о шнуре, который выключал бы голову, не рассказала. Тем более странное поведение Наташки, которая вот уже месяц назад покинула город, разорвав узел, так крепко связывавший Женьку и её, так и не объявилась. Первым делом, наверное, стоило бы купить симку и тут же позвонить Женьке, которая просто не могла найти себе места от всех событий, которые случились в последнее время. В то время, когда на улице уже полноправно в свои владения вступил поздний вечер, Женька вдруг осознала, что без плитки горького шоколада жизнь не имеет смысл. Тем более что в пустой квартире тоже совсем не хотелось сидеть, поэтому, наскоро накинув серую ветровку, Женька, даже не погасив свет в прихожей, вылетела в подъезд. В тот момент ужас от неожиданного зрелища, застигнувшего Женьку врасплох, охватил всю душу: на ступеньках этажом выше, крепко обхватив лодыжки руками и положив голову на колени, с красными потухшими глазами сидела мать и непрестанно шмыгала носом. Посмотрев на Женьку, она произнесла, словно бы ища последний островок надежды: «Я не могу… Понимаешь, не могу…» Потом, как помнилось Женьке, мать долго плакала в подушку и охрипшим голосом повторяла одну и ту же фразу: «Жень, ну не могу я так… Думала, что тоже смогу вот так… А теперь поняла, что не могу… Как-то противно это и вообще мерзко…»
В ту минуту Женьке показалось, что мать ослепла и совсем не видит перед собой Женьку. Она говорила с ней словно с равной, словно бы с подругой, вот так, без преград и ухищрений. Как-то слишком просто и как-то уж очень сжимая в горле какой-то горький комок обиды. Никогда не видя мать в таком состоянии, Женька только и делала, что поглаживала свернувшуюся в комок, странно сжатую и по-детски беззащитную фигуру матери.