Помедлив перед комнатой в темноте несколько секунд, Кристина набралась храбрости, вспомнив, как Вероника начинала болезненные и непростые разговоры – с места в карьер, – и решила последовать ее примеру.
Отворив дверь в комнату, она сказала Павлу напрямик:
– Я бы хотела поговорить с тобой… о нас и о том, что ты задумал.
– Опять? Мы же вчера обо всем поговорили.
– Да, но… Некоторые вещи оправдать нельзя. Я сегодня весь день этим занималась, но все равно мне не удалось принять твою сторону.
– Почему? Стой… Это ты так со мной поздоровалась, да? Кристи, что это у тебя с рукой, где ты так умудрилась?
– Нигде, потом объясню… – отмахнулась она от его псевдобеспокойства, целью которого была попытка сбить ее с основной темы разговора. – Так вот, есть вещи, которым нет оправдания. Потому что… без доброты человек – это просто животное, которое может зарабатывать, строить дома, рисовать картины и всякое такое. – Перед глазами девушки вновь появился уже не раз возникающий сегодня образ медведя, загнанного в клетку городского зоопарка.
– Но ведь я хочу это сделать для тебя. За то, что она сделала тебе больно, и за то, как она ко всем нам относилась в эти дни. Посмотри на свою руку, до сих пор не зажила. – Он взглянул на перевязанную несколько дней назад руку со странной надеждой.
Так смотрит утопающий на спасательный круг, который вырвало у него ураганным ветром.
– Паш, оставь это. Даже я уже ее простила. А остальным просто все равно.
– А мне не все равно, – спокойно, но жестко ответил Павел, так, что в его лице появилось что-то медвежье. Глаза его выражали тепло, грусть и добро, которое жестокие посетители зоопарка не хотели принять, но нутром оба чувствовали, что Павлом движет что-то хищническое. То, с чем он не может или не хочет справиться.
Кристине стало страшно.
– Пожалуй… Пожалуй, нам пора… мне пора проветриться.
– Если уходишь, то давай насовсем.
– Я же сказала,
Далеко уходить Кристина не стала. Отправилась на кухню, стояла у окна и, по иронии, думала о нем.
Девушка понимала, что их отношения если когда и были здоровыми, то теперь дали трещину. Она знала, что сомнения – это путь к неверию, и все же хотела выиграть время, а заодно – проверить серьезность намерений Павла. А еще ей просто было страшно: ее пугал этот дом, перемена в поведении своего соседа, который временами превращался в медведя, и еще много того, что нельзя было объяснить логически, если считать, что она еще не выжила из ума.
А что, ее сумасшествие здорово объясняет и странности, и глюки, и… «Не-е-т, тут что-то другое, ты же понимаешь», – подумала девушка про себя, вспомнив, как совсем недавно ее обожгла живая дверная ручка – злобная и горячая. Худшей мыслью из приходящих ей на ум была следующая: «Что если я в своем уме и этот дом портит людей, развивая в них пороки? Что если он однажды меня проглотит, настроив против меня Павла?»
Не зная, как прийти в норму, впервые за долгое время Кристина как умела помолилась Богу. Она не знала, поможет это или нет, но заметила, что в конце концов ей полегчало.
Думая о Веронике и о дядьке из сегодняшнего автобуса, вспоминая, каким Павел был раньше, она приободрилась и понадеялась, что у него хватит сил остановиться и быть таким, каким был прежде.
По крайней мере, она поняла, что быть стервой – это не для нее. Она попробовала, и ей это не подошло.
Немного погодя и отдышавшись, девушка вернулась в комнату.
– То, что ты хочешь сделать, жестоко и не сделает тебя героем. Но, может быть, такова твоя природа. Может быть, моя доброта сыграет со мной злую шутку, но все-таки я тебя люблю. И знаю, что другого тебя у меня не будет.
– Но за что же тогда тебе меня любить? – развел руками Павел. Поднятые вверх брови выражали недоумение, глаза – радость, что все не так уж и плохо, а печальная ухмылка на губах – грусть от того, что вдруг стал противен сам себе.
– Потому что тебе было на меня не все равно с самого начала. Это только потом до меня дошло, когда ты начал рассказывать, что на работе приходилось проводить опросы инвалидов города…
– …и слушать, как безрукие мужики злятся, что годами приходится проходить освидетельствование – вдруг рука отрастет, а бабушки плачут о том, что за справку об инвалидности просят взятку. Я понял, не напоминай больше… – Павел говорил, не собираясь лукавить. Все эти телефонные разговорчики пулей пронеслись в его памяти.
Внезапно, вспомнив множество диалогов с инвалидами Петербурга, он почувствовал, будто его шарахнуло током – с такой силой, с какой бьет электричество неосторожного мальчишку, потянувшегося в трансформаторную будку за попавшим туда футбольным мячиком.
Тем временем Кристина продолжала:
– За твою непринужденность в общении, за то, что ты учил меня уважению к себе, и все такое прочее. Просто люблю и все. Сложно мне говорить на эти темы.
– Да, и мне обычно тоже.
– Кстати, вот еще, я заметила, что мы все-таки очень похожи. Тебе было больно, когда ты расстался, и мне тоже, когда меня бросили. И оба мы примерно в одинаковом положении, на периферии…
– Если не сказать, на дне общества.
