– Хорошо, попалась, – выдохнула хозяйка с усталой улыбкой, и на какое-то время ей действительно стало легче.
«А может, и правда, я сама себя пугаю? Все, что делается впервые, страшно, потому что не знаешь, как правильно, а если и знаешь, то не обязательно, что получится», – подумалось женщине.
И вроде бы все как всегда: обычные дела, рутинные встречи, теневые сделки, а еще надо приготовить обед своей уборщице – 28-летней женщине из Казахстана, сбежавшей от мужа, который ее поколачивал. Но за всем этим красной нитью прослеживалось неочевидное, интуитивное понимание, что она делает это в последний раз.
Пульс жизни в ее организме внезапно превратился в пульсацию смерти, раздирающую виски на части. Эту трансформацию нельзя было объяснить. Ее можно было только чувствовать.
К вечеру страх усилился. Но раз она уже согласилась на встречу, надо было ехать. К тому же эта поездка будет попыткой посмотреть страху в глаза и узнать, чего она на самом деле стоит.
В половине десятого она села в свой автомобиль, но не в качестве водителя, а в качестве пассажира. Присутствие водителя в этот вечер придавало ей сил. Личный водитель – это атрибут власти, нечто, возвышающее тебя над другими. В тридцать одну минуту десятого иномарка тронулась с улицы Рубинштейна на Загородный проспект.
Удостоверившись, что все идет по плану, Алевтина Эдуардовна прикрыла глаза и позволила себе вздремнуть…
Машина хозяйки промчалась мимо молодого человека, который задавал неудобные вопросы Павлу дождливым вечером на Садовой. Честно сказать, автомобиль чуть не задавил его. Но начинающий журналист не имел никаких претензий – заметив боковым зрением мчащуюся на него машину, он рефлекторно отпрянул обратно на тротуар.
Рот его открывался и закрывался, как у рыбы, только что снятой с крючка.
– Нет, вы это видели? – обращался парень к прохожим, которые спешили по своим делам, из вежливости кивая головой или крутя пальцем у виска.
Петербуржцы ничего не замечали. Тогда как журналист, прибывший, как мы помним, в град Петра наводить справки о творчестве Достоевского глазами современной читающей молодежи, своими собственными глазами видел, что Федор Михайлович покинул место своего памятника – черт, да он же сам памятник! – и, размяв старые кости, пошел вслед за скрывающимся из виду автомобилем Алевтины Эдуардовны.
Больше журналист в Санкт-Петербурге не появлялся.
Алевтина Эдуардовна не заметила, как уснула. Ей снилось, будто она наблюдает, как Кристина вместе со своей подругой утешают ее дочь, которая отчего-то плакала.
«Она плачет обо мне», – подумала женщина, мигом проснувшись. По ее щекам текли слезы, что было не удивительно. Удивительным было то, что в машине не было водителя.
– Где ты, мать твою за ногу?! Пошел взять себе шаверму? – спросила, истерически хохотнув, чиновница.
Прошло около минуты, прежде чем до нее дошло, что водительская дверь настежь раскрыта, а включенный зачем-то поворотник заметно ее нервирует своими размеренными щелчками. Сумочка лежала нетронутой на кресле водителя, тогда как сама Алевтина Эдуардовна оставалась пристегнутой.
«Дура старая, возьми себя в руки! Не имеет значения, где водитель. Выключай двигатель и выходи из машины», – успокаивала она себя, вытирая слезы. Что бы тут ни произошло, это ее не касалось.
Выйдя из автомобиля, Алевтина Эдуардовна попыталась дозвониться до дочери, но, прежде чем раздался первый гудок, телефон предательски разрядился.
– Ладно, все равно я уже поняла, где нахожусь, – сказала она, смотря на знакомые огни вечерних фонарей Садовой улицы. – Идти три минуты. Тем более, они ждут.
И только пройдя дом или два, женщина наконец поняла: что-то не так. Инстинкт самосохранения убеждал идти – нет, бежать! – к метро, до которого было рукой подать, но она понимала, что там ее не ждет
Ей хотелось жить.
– Я не боюсь умереть! – зачем-то закричала Алевтина Эдуардовна на всю улицу, но никто ей не ответил и некому было обратить внимание на ее крик.
Тишина на Садовой, представляете? Ни таксистов, с хищными глазами выжидающих своих клиентов; ни автобусов, неторопливо развозящих усталых работяг по домам; ни хамоватой и шумной молодежи в широких штанах, балахонах и наушниках, из которых обыкновенно доносится непонятная речь, называемая у них рэпом. Пустота.
В пустоте исчез ее водитель. В пустоте исчезнет и она, если сделает хоть один шаг к метро.
Как бы в доказательство этому фонари, свет в окнах магазинов и вообще все, что помогало отличить вечер от ночи, потухло, стоило ей посмотреть в сторону спасительной лестницы подземного перехода, ведущего к электричке. Представление было даже забавным: вначале потухли главные фонари, затем погас свет в окнах. По очереди. Как в принципе домино.
– Ладно, я поняла, – прошептала Алевтина Эдуардовна, и свет тут же появился в обратной последовательности – сначала зажглись лампочки в окнах, а затем в рекламных щитах и фонарях.
