— Когда я перееду в Лондон, я куплю себе машину. Я уже давно собираюсь это сделать. Я могла бы купить и раньше, но мне хотелось подождать и купить ее в Лондоне.
Она включила зажигание — машина конвульсивно рванулась вперед и стала.
— Переведи сначала на нейтральную скорость, — подсказал я. — Так ты не хочешь выходить за меня замуж?
— Конечно, хочу.
— Это будет нелегко. Я не смогу сразу поехать с тобой.
Она снова включила зажигание.
— Но ждать тебя мне придется недолго, — заметила она. Машина мягко покатила по аллее Арф. — Ведь ты уже почти принял решение.
— Мне сначала надо подыскать себе работу, — сказал я.
— Ну, тут особых затруднений не предвидится, — заметила она. — Ведь Тиффилд что угодно для тебя сделает.
— Сомневаюсь, — сказал я.
— Ты же говорил, что произвел на него отличное впечатление.
— Это было следствием хорошего завтрака — и все. С тех пор он ни разу не дал о себе, знать. — Произнося эти слова, я сам не мог понять, что толкнуло меня на ложь — разумная осторожность или жалкая трусость. Впрочем, особой разницы между этими двумя чувствами нет, невесело решил я. — А потом существуют ведь дети, — продолжал я. — Если бы не они, я хоть завтра расстался бы со Сьюзен.
— Я знаю, мой дорогой, как ты любишь их, особенно Барбару. Но ты забываешь кое о чем.
— О чем же?
Она улыбнулась.
— Ты будешь иметь детей от меня.
— Я хочу тебя видеть, — сказал Браун. — Немедленно.
Он произнес это повелительным тоном, который был мне всегда неприятен.
— Я все выяснил насчет Бредфорда, — сказал я. — Хотите еще раз взглянуть на бумаги?
— Я хочу тебя видеть по поводу твоей докладной записки. Той самой. Творения гения.
— Сейчас зайду, — сказал я и торопливо повесил трубку, пока он меня в этом не опередил.
— У вас что-то не очень счастливый вид, — заметила Хильда.
— Слишком давно я жду.
Я резко дернул на себя ящик, где уже около трех месяцев лежала докладная записка; он выскочил из гнезда и упал на пол. Я извлек докладную из-под горы каталогов и газетных вырезок.
— Я уберу, — сказала Хильда. — Все равно в этом ящике надо навести порядок.
Я открыл папку, в которой лежала докладная записка. Хильда нахмурилась и кивком указала на дверь. Я усмехнулся.
— Ну ладно. Даже если тут что-то не так, менять уже поздно. Пожелайте мне счастья.
Она улыбнулась.
— Я ведь говорила вам, что рано или поздно он доберется до вашей докладной.
Я послал ей с порога воздушный поцелуй; она приложила два пальца к губам и, как ни странно, вдруг покраснела. Я подумал, что надо надеть на себя узду: с тех пор как Нора неделю тому назад уехала из Уорли, мы с Хильдой все чаще обменивались подобными знаками внимания. А сейчас не время заводить интрижки с секретаршей или с кем бы то ни было еще.
Когда я вошел в кабинет Брауна, там был Миддридж. Он стоял у письменного стола и, увидев меня, лишь молча кивнул. Светло-серый костюм как бы придавал ему росту, и он выглядел уже не карликом, а просто маленьким человечком. Он проработал у Брауна свыше тридцати лет и никогда и ни в чем не отклонялся от принципов хладнокровного подсчета, как и не делал ничего оригинального или озаренного даром провидения. Прибавьте к этому, что он жил в Уорли, был дилетантом-проповедником, а потому не только знал обо мне всю подноготную, но и, несомненно, порицал все, что знал.
Я тоже кивнул ему и придвинул стул к письменному столу. Браун на секунду поднял на меня глаза, оторвавшись от созерцания каких-то цифр, написанных от руки. Цифры были маленькие, аккуратненькие, выведенные зелеными чернилами, — даже глядя на них сверху вниз, я узнал почерк Миддриджа.
— Согласен, — сказал он Миддриджу. — Но вот этот наш молодой друг заставил меня немного поволноваться.
Миддридж улыбнулся. У него было широкое квадратное лицо и маленький поджатый ротик, такой крошечный, что он почти не растягивался в улыбке. Но сегодня утром Миддридж улыбнулся так широко, словно рот у него стал вдвое больше — вполовину нормального человеческого размера. Миддридж был явно доволен собой.
— Мистер Лэмптон чересчур горяч, — заметил он. — Мы, старики, сначала смотрим, а потом уже прыгаем.
У него было две манеры разговаривать: одна — спокойная, ровная манера чиновника и вторая — велеречивая и елейная манера проповедника. Сейчас он говорил, как проповедник.
— Мы с мистером Миддриджем подсчитали расходы, — сказал Браун. — Я сам за субботу и воскресенье произвел некоторые выкладки, и они несколько расходятся с твоими. Но я не бухгалтер и могу ошибиться. Я ведь больше руководствуюсь интуицией. Я простой, грубый, невежественный делец…
— Эти цифры не окончательные…
Он ударил ладонью по моей докладной записке, лежавшей у него на столе.
— Не окончательные? Тогда какой же, к черту, прок от этого документа?
Он раскрыл папку.
