По дороге в обе стороны сплошным потоком двигались машины. Я искал поворот налево, но его не было. Машина, шедшая впереди, оторвалась от меня рядов на сто, я ринулся за ней, она внезапно остановилась, и я чуть не налетел на нее. Я взглянул в зеркальце: машина позади меня тоже едва успела затормозить.
Я выглянул из окна; ночной воздух повеял на меня сначала холодом, потом жаром — удушливым и странно плотным. Минут через пять я выключил мотор — и, словно по команде, заглохли все остальные моторы. Теперь зазвучали голоса. Я закрыл окно — меня знобило. Я ехал в Лондон и остановился где-то на окраине Барнета, но сейчас мне вдруг захотелось повернуть обратно на север.
Тут я заметил, что небо начинает светлеть, и с недоумением взглянул на часы. Было три часа утра: я ехал ночью, чтобы избежать пробок, и вдруг на шоссе, неподалеку от Уотфорда, наткнулся на пробку, которую трудно было ожидать здесь в такой час и в такое время года. Светало, теперь я уже мог различить, что нахожусь на вершине холма.
Впереди насколько хватал глаз тянулась вереница машин; из них один за другим выходили люди и, как и я, поглядывали на светлевшее небо. Такого странного освещения я еще никогда не видел да никогда и не увижу. Это был конец — даже сквозь закрытые окна до меня доносились голоса. Все больше и больше людей выходило из машин; они кричали. Теперь они уже не смотрели на посветлевшее небо, а бежали по холму ко мне, широко разинув рты; толстая старуха забарабанила в окна моей машины, она барабанила снова и снова, пока не треснуло стекло; тут я почувствовал запах, совсем такой же, как возле львиной клетки в зоологическом саду; ужас, беспомощность, ярость, отчаяние пронизали меня, а толстая рука все барабанила и барабанила по треснувшему стеклу, и вдоль дороги стояли клены и негде было укрыться. Я рванулся к противоположной дверце, — ручка осталась у меня в руке, и я закричал, еще не сознавая, что кричу во сне, и проснулся, но теперь я уже понял, что все это было во сне, и только никак не мог избавиться от коврика, которым обмотал себе зачем-то шею. Наконец я окончательно проснулся и увидел, что на дворе день, за окном дождь, и я просто задремал после завтрака. Нора сегодня завтракала с одним приезжим актером в «Клене», поэтому я сам подогревал себе тушеное мясо, и запах его до сих пор не выветрился.
Я пошел в ванную и зажег газ; минут десять в кране что-то булькало, а потом в ванну потекла коричневатая струйка воды. Я закурил сигарету и отвернулся: если не смотреть на воду, то минут этак через пятнадцать она пойдет как следует. Я принялся рассматривать себя в зеркало, висевшее на гвозде над умывальником: я весь как-то отек, лицо пошло пятнами, а щеки казались еще более одутловатыми, чем в Уорли.
Я снял пижаму и вздрогнул — из-под двери дуло, и линолеум был совсем холодный. На кухне и в «спальне» горел газ, а ванная обогревалась только ржавой керосиновой лампой, стоявшей возле унитаза. Я снова надел халат, наслаждаясь его теплом.
Кран ожил — я отвернул холодную воду, и бурая струя сразу стала еще темнее. Я посмотрел на нее, потом на бурое кольцо в ванне, которое уже ничем нельзя было отмыть, и понял, что через какое-то время я стану принимать ванну уже не каждый день, а раз в два дня, а потом и раз в неделю. Нора, казалось, не замечала этого, как, видимо, не замечала и зеленых облупленных стен, и омерзительного деревянного сиденья на унитазе, но я слишком долго жил в Капуе. Я погрузился в тепленькую бурую водичку, стараясь как можно меньше касаться краев ванны.
Но когда я вытерся полотенцем и сел пить чай у газового камина в «спальне», на душе у меня немного повеселело: если находиться в ванне было не слишком большое удовольствие, то находиться вне ее было куда приятнее. А выпив чаю и не чувствуя больше во рту привкуса сна, я и вовсе почувствовал себя на вершине блаженства: еще только половина четвертого, а я сижу и ничего не делаю.
Это было именно то, к чему я стремился: отказ от ответственности, уход с общественной арены. Оглядываясь назад, я видел лишь борьбу — борьбу за то, чтобы попасть в дафтонскую среднюю школу, борьбу за то, чтобы получить диплом, борьбу за то, чтобы стать клерком в дафтонском казначействе, борьбу за то, чтобы жениться на Сьюзен, и длительную борьбу, которую я осознал только этим летом и к которой, в сущности, и сводился наш брак. Скоро начнется новая жизнь, — новая жизнь, которая сама пришла ко мне. Наконец-то я живу настоящим и наслаждаюсь минутой. Я провел рукой по подбородку и взял с камина электрическую бритву.
Раздался звонок.
Я не сразу понял, что это за звонок: он звучал как-то мелодичнее, чем телефонный, и был похож на нежный колокольный звон. На секунду мной овладел безотчетный страх, словно я еще спал и был во власти кошмара. За три недели моего пребывания в Лондоне я еще ни разу не слышал этого звука — никто никогда не заходил к нам в квартиру.
