— Отошлите его обратно, — нетерпеливо бросил я.
Она выпустила мою руку.
— Минуту тому назад вы все моментально схватывали и все понимали, — сказала она. — Вам было очень больно?
— Оставим это. Неужели никто не может повлиять на него? Неужели вы не можете? Или его мать? Или его любимый дедушка?
— Судя по всему — нет, — сказала она. — Он хочет видеть отца. — Она поднялась. — Не буду больше отнимать у вас время, Джо. Между прочим, Сьюзен не посылала меня к вам. Меня послал к вам Гарри.
— Я не могу вернуться, — сказал я. — Это просто невозможно.
— Он хочет, чтобы вы приехали повидаться с ним, — сказала она. — А я лишь передаю вам его просьбу.
Я помог ей надеть пальто.
— Вам придется проявить некоторую твердость, — сказал я. — Сейчас я не могу приехать в Уорли.
— Как хотите, — бесстрастно сказала она. — Никто не может заставить вас встретиться с сыном, если вы этого не желаете.
— Я сейчас позвоню и вызову вам такси, — предложил я.
— Дождь уже перестал. Я с удовольствием прогуляюсь.
— А вам непременно надо идти?
— Меня ждут. Но это очень мило с вашей стороны — предложить старой женщине посидеть вместе. До свидания, Джо.
— До свидания, Маргарет, — сказал я, в первый и последний раз в жизни называя ее по имени.
Она улыбнулась и неожиданно поцеловала меня в щеку.
— Вы славный, — сказала она. — Будьте таким и дальше, Джо. Вы и представить себе не можете, как это важно. — И она стремительно вышла из комнаты.
Насупившись, Ник Холбертон проверял счет. Наконец лицо его просветлело, и он что-то нацарапал на бумажке; официант поклонился и попятился с таким довольным видом, как будто ему вложили в руку пригоршню пятифунтовых банкнот.
— Прелестно, — сказал Холбертон. — Надо совершать такие эскапады почаще, как можно чаще. — Он поднялся из-за стола. — Нет, нет, вы еще не допили коньяк. — Он поцеловал Нору. — И не забудьте позвонить мне завтра, Джо.
Официант отодвинул столик, чтобы он мог пройти, и он направился к гардеробу, кивая направо и налево своим знакомым.
Шел он жесткой, подпрыгивающей походкой — результат шрапнели, засевшей, по его словам, у него в животе под Анцио. Но сейчас, когда он взял портфель и надел темно-синее пальто, я подумал, что он похож на горожанина из набора фигурок, который я подарил Гарри на рождество: пальто на нем было такое же длинное, а плоское лицо — такое же землистое. И у меня мелькнула мысль, что у него, как и у той фигурки из набора Гарри, внизу, наверно, такая же прозрачная пластмассовая подставка, на которой он стоит. И кто-то его двигает, подталкивает. Всех нас подталкивают. Холбертона, например, толкнуло на этот завтрак то, что он учился в Лидском университете вместе с Норой; меня толкнуло на этот завтрак то, что Норе хотелось положить конец моему безделью, привязать меня к Лондону и к себе самой. Словом, все старо как мир.
Все старо как мир, если не считать того, что мой сын хочет меня видеть. Впервые на моей памяти он хочет видеть меня, а меня с ним нет. Я не поехал в Уорли вчера, потому что у Норы были билеты в театр; а сегодня я не поехал потому, что завтракал с Ником Холбертоном. И завтра я тоже найду какую-нибудь причину, которая помешает мне поехать. А когда я наконец приеду в Уорли, у Гарри уже отпадет потребность во мне. Он никогда не забудет моего предательства, и напрасно стану я объяснять ему потом, что никак не мог не пойти на «Пигмалиона» или что нельзя было не позавтракать с Ником Холбертоном. Ему будет важно лишь одно: он нуждался во мне, а меня в эту минуту с ним не было.
Нора перегнулась ко мне через столик.
— По-моему, ты ему понравился, Джо.
— Кому?
— Нику, глупенький.
— Не думаю, чтобы ему кто-нибудь мог всерьез понравиться, — сказал я.
— А я сразу могу сказать, понравился ему человек или нет. Ник шагает далеко и быстро, и ему нужны подходящие люди. Он не так уж глуп, чтобы делать все самому. Ему нужны подходящие люди, и он готов платить им по высшей ставке. Он справедлив, великодушен, но если кто-то не оправдает его доверия…
— Я знаю. Он абсолютно безжалостен. Все это я уже слышал. Ты, видимо, немало размышляла, пытаясь его понять. Ты и сама не отказалась бы работать с ним, не так ли?
К моему удивлению, она смутилась. Это очень ей не шло: глаза ее сразу как-то вылезали из орбит и становились жесткими, румянец — искусственным, платье с глубоким вырезом — вульгарным.
— Он предлагал мне работу. Но это была подачка. Должность была уж очень ничтожная. Он перестал бы меня уважать, если бы я согласилась. Место было без всяких перспектив. — В голосе ее послышались пронзительные нотки. — А мне приходится думать о таких вещах. Я вынуждена сама о себе заботиться. Ведь никто больше не станет этим заниматься. Муж мой, например, никогда обо мне не заботился. Да и мой отец тоже…
Она помолчала, затем, видимо овладев собой, продолжала:
