Николай Клюев (1884-1937) - олонецкий крестьянин, выдающийся русский поэт, близкий друг Сергея Есенина, получивший всероссийскую известность еще до 1917 года; расстрелян в 1937 году. Книгу К.Азадовского отличает доскональное знание биографического материала, историческая основательность и подлинный драматизм.
Азадовский К.М.
Жизнь Николая Клюева
докум. повествование / К. Азадовский. – СПб. : Изд-во журн. «Звезда», 2002. – 368 с.
Оглавление
Вступление
Глава 1. Детство и юность
Глава 2. Революция 1905 года
Глава 3. Переписка с Блоком
Глава 4. Первые книги
Глава 5. От «Лесных былей» к «Мирским думам»
Глава 6. С Есениным
Глава 7. В Вытегре
Глава 8. На берегах Невы
Глава 9. Москва – Нарым
Глава 10. Томск
Заключение
Биографическая канва
Вступление
В блистательной плеяде имен русских поэтов начала XX века имя Николая Клюева стоит особняком, как бы в стороне от прочих. Его путь кажется неровным, неясным, более скрытым, чем у других его современников, а его судьба – драматичней, безрадостней. «Народный поэт», чье имя гремело некогда по всей России, он оказался с конца 1920-х годов на полвека вытесненным из родной культуры. Соучастник литературных движений 1910-х годов, Клюев переписывался и общался с Блоком, встречался с Брюсовым и Андреем Белым, Гумилевым и Ахматовой, дружил с Есениным. Но на Парнасе русского Серебряного века он так и не занял равного им места. Он был духовным вождем зародившегося незадолго до 1917 года новокрестьянского направления в литературе (Есенин, Клычков, Ширяевец и др.); но эта группа распалась, не успев самоопределиться. Вопрос о значении творческого наследия Клюева до сих пор рождает острые, ожесточенные споры.
Ореол тайны сопутствует имени поэта: его личность овевают легенды, догадки, домыслы. Непонятый до конца при жизни, он кажется таким и поныне. «Таинственный деревенский Клюев...» – вспоминала Ахматова в 1962 году. Поражает также разноречивость отзывов о Клюеве. Одним он виделся скромным, тихим и набожным, другим, напротив, – елейным, вкрадчивым и неискренним. Одни угадывали в нем большого поэта и даже пророка, другие считали его «шаманом» и «колдуном», третьи – самозванцем-шарлатаном, рядящимся «под мужичка». Каждое из этих мнений, если даже в нем содержится доля истины, страдает неполнотой; что-то важное, существенное для Клюева остается как будто невысказанным.
«О Клюеве писали немало, но в каждом суждении была некоторая недоговоренность», – предупреждал В. А. Рождественский еще в начале 1920-х годов.
Неотчетливость, размытость наших представлений о Клюеве объясняется, между прочим, тем, что его жизненный путь еще не изучен, не прослежен в подробностях от истоков и до последних дней. Задача эта, однако, не из легких. Дело в том, что биография Клюева намеренно затемнена... самим поэтом, строившим о себе некий миф, творившим легенды о своей жизни. Древность старообрядческого рода, к которому якобы принадлежал Клюев, его участие в хлыстовском «корабле», его пребывание в юности на Соловках, скитания по России и Востоку – все эти сведения, прочно вошедшие в литературу о Клюеве, известны лишь с его собственных слов. Многозначительные цветистые иносказания, к которым обыкновенно прибегал поэт, «припоминая» о своем прошлом, лишь усугубляют, усиливают неопределенность. «Жизнь моя – тропа Батыева, – говорится в одной из его «автобиографий». – От Соловков до голубиных китайских гор пролегла она: много на ней слез и тайн запечатленных...» Сохранившиеся документальные свидетельства (на них прежде всего опирается эта книга) убеждают нас в том, что «автобиографические» фрагменты Клюева – это скорее художественное, нежели реальное, жизнеописание, своего рода апокрифы, целенаправленно созидаемый образ.
В самом облике Клюева – стоит только взглянуть на фотографии или живописные портреты – постоянно мелькает что-то затаенное, неуловимое, смутное. Впрочем, бросается в глаза и другое: своеобразие, оригинальность, неповторимость. Клюев запоминался каждому, кто хоть раз его видел. Почти все мемуаристы, невольно повторяя друг друга, подчеркивают его внешность, одежду, манеру подавать себя.
Вот один из портретов молодого поэта, набросанный Н.М. Гариной, женой писателя С.А. Гарина (начало их знакомства с Клюевым восходит к 1911-1912 годам):
«Коренастый. Ниже среднего роста. Бесцветный. С лицом ничего не выражающим, я бы сказала, даже тупым... Длинной, назад зачесанной прилизанной шевелюрой. Речью медленной и бесконечно переплетаемой буквой «о». С явным и сильным ударением на букве этой. И резко отчеканиваемой буквой «г», что и придавало всей клюевской речи специфический и оригинальный и отпечаток, и оттенок...
Зимой – в стареньком полушубке. Меховой потертой шапке. Несмазанных сапогах. Летом – в несменяемом, также сильно потертом армячке и таких же несмазанных сапогах. Но все четыре времени года, также неизменно, сам он весь обросший и заросший, как дремучий его Олонецкий лес...».
Литератор Б. Лавров, встретившись с Клюевым в декабре 1916 года в Нижнем Новгороде, обрисовал его в таких словах:
«...Благообразный русский мужичок, остриженный в кружало, с очесливой, большой окладистой бородкой. Пожалуй, для того, кто в Клюева внимательнее вглядится, в его внешности нетрудно будет узнать крестьянина нашего Севера, далекого Заонежья».
