— Зачем ты так? Боже мой, сколько я просила не спорить! Он устал, у него неприятности на работе, а ты… — мама закурила. Лицо грустное, страдальческое. — Прошу тебя: не ввязывайся ты в спор. Неужели ты промолчать не можешь?
Удивляясь своей черствости, Нина испытывала не жалость, а обиду на маму: почему она никогда не заступится? Ведь ясно же, кто прав.
— Ладно. Постараюсь, — пообещала Нина.
Стремясь заглушить растущую с каждым днем обиду, она набросилась на книги. Читала все подряд.
Мысль самой написать рассказ пришла неожиданно, когда она мыла посуду. Мокрая тарелка выскользнула из рук и разлетелась на кусочки. Конечно же, Африкан заглянул в кухню. Увидев разбитую тарелку и улыбающуюся Нину, он выразительно покрутил растопыренными пальцами у себя над головой и тихо, чтобы мама не слыхала, прошипел:
— Все в облаках витаешь. Пора и на землю спуститься.
Продолжая улыбаться, она сказала:
— Это вы спускайтесь куда хотите.
— Идиотка!
Так же тихо, но весело она кинула ему вслед:
— Сам идиот!
Судя по тому, как дернулась его спина, он слышал, но предпочел сделать вид, что ничего не произошло.
Она сразу же забыла о нем. В другое время терзалась бы, переживала каждое обидное слово, волновалась бы, как все объяснить маме, чтобы она поняла. Сейчас ее занимало одно: рассказ. Наскоро закончив уборку в кухне, Нина помчалась в свой шалаш.
Писала, не отрывая карандаша от бумаги, захлебываясь словами. Как назвать героиню? Аделаида. Нет, вычурно. Соня. Не подходит! Почему? Неизвестно, не подходит — и все. Лиза. Вот теперь подходит. У Лизы отчим, а мама всегда на службе. У отчима сын, вредный мальчишка. Он делает Лизе пакости. Нет, не надо. Лучше никого нет — она всегда одна-одинешенька. Отчим к Лизе вечно придирается, дает подзатыльники. (Тут Нина всхлипнула.) Лиза боится пожаловаться маме. И вот урок физики (Нина любила математику, но скучала на физике), Лизу спрашивает физик, но она ничего не успела выучить — отчим велел ей перегладить белье и выутюжить ему костюм. Стала учить ночью и заснула. Из-за Лизы всей бригаде ставят незачет…
Вечером мама и Африкан отправились в гости. Нина засела за свой стол. Она представляла, что самое трудное позади — рассказ написан, осталось ерунда — переписать набело. С первых строк она споткнулась о «который» и «было». «Был рассвет, который…» «У нее были косы, которые…» «Отчим, который встал, был одет»… Нина пришла в отчаяние, как она могла такое понаписать?! Ведь еще бабушка говорила: «Пишешь сочинение — помни о словах, они тебе за небрежность отомстят». Выходит, переписывать куда труднее, чем писать. Оказывается, слова могут быть назойливыми — прилипнут, как репей, еле отдерешь: слова могут играть в прятки — ну ни за что не отыщешь; слова могут дразнить — мелькнут и исчезнут. Нина впервые ощутила, что слова — это не мертвое сочетание букв, а живые существа, и все зависит от того, какое слово, словечко, словцо — стоит рядом. Оно бывает ласковым — огонек, милым — ромашка, презрительным — подлиза…
Жаль — некогда все это додумывать. Часы пробили в столовой двенадцать, а переписана всего одна страница. Вернулись из гостей мама и господин Илагин. Прошли к себе в спальню. По его хохотку Нина поняла — выпил. Теперь станет то и дело в кухню лазить — пить воду.
— Пора ложиться.
Она не отозвалась.
— Тебе говорю.
Она промолчала.
Через полчаса заявился: в шлепанцах, подтяжки болтаются.
— Потуши свет!
«О господи, какой нудный!» Пришлось погасить. Подождала, когда прошлепал через столовую, зажгла свет и, схватив стул, засунула его ножку в дверную ручку. Пусть попробует теперь войти. «Интересно, припрется еще?» Видно, его мучила изжога. Зашлепал. Наверное, выдал свет под дверью. Безуспешно подергал дверь. «Черта с два! Попробуй открой!»
— Ложись сию минуту. Скажу обо всем матери. Сама не зарабатываешь, а свет жгешь.
Он так и сказал — жгешь. Раньше бы она непременно поправила: «А по-русски — жжешь!» Сейчас все равно. Наплевать.
Казалось, часы, сбившись с толку, бьют чаще положенного. Нина распахнула окно. Роща прошелестела: «Пишешь?» — «Пишу» — тихонько сказала она и, потянувшись всем телом, села к столу.
Свет электрической лампочки путался с предрассветными сумерками. Нина упрямо — «не буду считать, сколько пробило», — писала.
Наконец все! Последняя фраза… Точка. Все! Все! Все! Да, а название? Как же она забыла про название? Настоящие писатели сначала, наверное, придумают название, а потом уже берутся за рассказ. Неожиданно легко придумалось — «Бедная Лиза». Ликовала минуты три. И вспомнила… ту настоящую бедную Лизу. Что, если «Падчерица»? Нет, смахивает на сказку. Вот где маета.
Так и не придумала. Заснула.
Разбудил скулеж Данайки под дверью. Нина подняла голову и увидела поросший мхом, черный от сырости забор. Листья крапивы и лопухи блестели, словно их смазали маслом. От крыши сарая в соседнем дворе поднимался легкий пар. Шел дождь, а она и не слышала. Проспала, положив голову на исписанные тетрадочные листки.
Данайка взвыла за дверью. Нина впустила ее.
— Идем в кухню. Покормлю. Знаешь, Данайка, новость — я рассказ написала.