— На самой что ни на есть правильной дороге перекрестки попадаются. И вот человек на перекрестке свернул с большака на обходную тропочку, а та тропочка петлять начинает, а то, гляди, и в трясину заведет. Ты, ежели не туда свернул, сбился, торопись вернуться, ищи дорогу к большаку, ноги сбей в кровь, а найди. Другой из-за гордости ошибку свою не хочет признать. На такую гордость уздечку надо надевать. — Иван Михайлович щелкнул зажигалкой, поднес ее к потухшей папиросе и с жадностью затянулся.
Нина смутно догадывалась: Петренко не только ее убеждал, но и с кем-то спорил.
А он спохватился: соловья баснями не кормят. Они сели к столу. Ели вареники, малину с молоком. Потом он снова разговаривал с кем-то по телефону, а Нина, собрав тарелки, отправилась на кухню.
Вернулась и снова уселась на кушетку. Когда он повесил телефонную трубку, Нина сказала:
— Знаете, а я рассказ написала. Хотите, прочитаю? Он не очень большой.
Петренко только раз ее перебил:
— Ты помаленьку, не торопись.
— «…шел сильный дождь, — читала Нина охрипшим от волненья голосом, — Лиза промокла до нитки. Она подняла воротник, но от этого ей не стало теплее. — „Ох, дура, будто от воротника бывает теплее, — мысленно упрекнула себя, — это место надо вычеркнуть“. — Лиза встала, чтобы пойти домой, но вспомнила об отчиме и осталась сидеть на лавочке. А дождь все лил, холодными струйками стекая за воротник. Очень обидно и одиноко сидеть одной в темноте на мокрой лавочке у ворот — можно ведь и простудиться. Но зачем идти домой, когда дома ты всем чужая!» — Нина аккуратно сложила листки на кушетку. — Вот и все, — сказала она, не решаясь взглянуть на Петренко.
— Это ты что же, про себя?
— Не совсем.
— А подзатыльники?
— Нет, что вы! Пусть только попробует! — запальчиво проговорила она. Нину тронуло участие, прозвучавшее в его тоне, но она ждала от него других слов. Не выдержав, спросила: — А как, по-вашему, рассказ?
— Дуже справно, — сказал он и с откровенным удивлением добавил: — Ты скажи, сама сочинила!
Нина не могла удержаться от самодовольной улыбки.
— А как вам фабула?
Он засмеялся.
— Не знаю я, Ниночко, с чем эту фабулу кушают. Не больно-то я спец по таким делам. Рассказывал тебе, как в детинстве учился. Рабфак недавно кончил. Ты вот про французского писателя Оноре Бальзака, наверное, давно знаешь? А я про него только вчера узнал — у Ленина прочитал. Чуешь? Читал я в госпитале рассказик про одного хлопчика, Ваньку Жукова. Во-во, писателя Чехова. Знаешь, стало быть. Сам читал, а потом, значит, бойцам прочитал, а тоже… слеза прошибла. Разумеешь, в кого этот писатель стрелял? За кого он боролся? Да за мальца. За угнетенный народ. Вот так я понимаю. А ты про какое время пишешь? Нашенское?
Нина кивнула.
— Получается, что никакой разницы нет, что при царской власти, что при Советской, измывайся над дитем, никто не заступится.
— Но ведь так же бывает!
— Бывает всякая бывальщина. А ты мне укажи, как бедной дивчине поступать, ежели такое случится, кто за нее должен заступиться? — Он глянул на погрустневшую Нину и сам ответил: — Школа. Учителя — вот кто. У Ваньки-то Жукова школы не было. Чуешь разницу?
— Чую, — невесело улыбнулась Нина.
Как бы желая ее утешить, Петренко провел рукой по Нининой опущенной голове.
— Нет теперь такого права, чтобы человека можно было безнаказанно унижать.
— Иван Михайлович, а какого человека можно считать хорошим? По-настоящему. Если человек не делает подлости — значит он хороший?
— Ну этого еще мало. Вот если он не только себе, но и другим не позволяет подлость совершать, тогда он по-настоящему добрый человек. Ты вот примечала: упадет на улице человек — один увидел и засмеялся. Бачишь, смех ему, что человек упал. А другой, хороший-то человек, бежит сразу на помощь. Вот она и разница. А еще есть такие товарищи — дома они лучше некуда, к своему семейству, а для общества — нуль. Можно, к примеру, такого человека считать хорошим?
Затрезвонил телефон. Из отрывистого разговора Нина поняла: Петренко куда-то срочно вызывают.
Вышли на улицу вместе. Прощаясь, Иван Михайлович торопливо сказал:
— В обиду себя не давай. И Натку, если что… — Он дотронулся до ее плеча и исчез за углом.
Нина прислушалась к его шагам в темноте, чуть прихрамывающим, но быстрым. «Положим, Натка сама себя в обиду не даст», — подумала она. И сразу же ее мысли перескочили на рассказ.
— Дуже справно, — произнесла она вслух и громко засмеялась.
Дома Нину ожидал сюрприз — приехала с дачи за покупками Натка. Она повзрослела, загорела, кажется, еще больше похорошела. Сестра без умолку болтала: в деревне жить — шикардос на длинной палке! — как говорит обожаемый дядюшка. Леля ну совершенно простая. Научила их с Юлей плавать. Нина даже не представляет, как в деревне весело. Познакомилась с девчатами. Все парни влюбились в нее, Натку. Ну, поголовно все! Она научила девчат танцевать вальс и польку-бабочку. Ходила с ними на покос, и они научили ее частушкам.