Анна сказала:
— Это больше, чем подлость, — это преступление!
Они стояли у окна. На подоконнике рядом с упакованным сервизом лежали две хозяйственные сумки: из солидной Анниной торчали: буханка хлеба и вилок капусты, из сумки Спаковской — изящной, белой с «молниями» — ничего не торчало.
— Только, ради бога, не говорите, что вы не умеете выступать, — попросила Спаковская. — Видите ли, вы более чем кто-либо имеете право осудить этот поступок. Кстати, к нам собирается приехать товарищ из горкома.
«По-моему, нам надо говорить не для товарищей из горкома, а чтобы эта сволочь узнала о нашем презрении», — подумала Анна, но вслух сказала: «Хорошо, хорошо!» — ее ждали голодные Надюшка с Вовкой, и она заторопилась домой.
Передвинув деревянную стрелку на цифру 3, показывающую, где находится дежурный врач, Анна отправилась в свой корпус; на столе в кабинете ее ждали папки с историями болезни. Не прошло и полчаса, как зазвенел телефон. Из трубки донесся голос сестры Сони:
— Анна Георгиевна, скорее! Больной, высокий температура! Оба плохо, который делали переливание. Алексея Ивановича совсем плохой сердца. Скорее.
Анна не помнила, как пробежала триста метров до второго отделения. В вестибюле ее встретила санитарка, рыхлая пожилая женщина, с испуганным лицом.
— В какой палате? — спросила Анна, тыльной стороной руки вытирая потный лоб.
— В тридцатой и двадцать седьмой. Муравьев совсем, видно, помирает.
— Где сестра?
— В тридцатой.
В палату Анна вошла спокойно. Беглого взгляда на покрытое синеватой бледностью лицо больного было достаточно, чтобы убедиться — положение серьезное. Его худое тело бил озноб.
Сестра Соня молча подала Анне термометр. Ртутный столбик показывал 39,6°.
— Шприцы готовы? Вода для грелок есть?
Сестра кивнула. Ее смуглое скуластое с раскосыми глазами-буравчиками лицо озабочено. Соня-бурятка — застенчивая и на редкость толковая сестра. Анна обрадованно подумала — хоть помощница надежная.
— Алексей Иванович, — проговорила своим гортанным говорком Соня, наклоняясь к больному, — доктор пришел. Сейчас вам будет совсем лучше. Вот выпейте.
— Да я ничего, — проговорил больной, видимо, изо всех сил стараясь, чтобы зубы не стучали о края чашки.
Сказав Соне, что необходимо делать, Анна прошла в двадцать седьмую.
Белокурая, полная женщина, как только Анна вошла, громко заплакала.
— Доктор, я умираю?
— С чего же это вы взяли? — весело спросила Анна, зорко вглядываясь в лицо больной.
Она присела на кровати и пощупала пульс.
— Так часто бывает после переливания крови, — соврала Анна. — Потерпите часик, и все пройдет.
— Я рада, что вы дежурите, — улыбаясь сквозь слезы, произнесла женщина, — у вас больные не умирают.
— А я им не разрешаю.
Просунув голову в дверь, санитарка позвала:
— Анна Георгиевна, к телефону вас из третьего отделения. С больным Таисьи Филимоновны плохо.
Анна бросилась к телефону. «Неужели и там? Да, да». В журнале было записано: «Произведено переливание крови трем больным».
Сестра жалобным голосом сообщила: больному из сорок седьмой палаты плохо.
— Приходите. У меня первый такой случай.
— Валя, взгляни, голубчик, Таисья Филимоновна еще не ушла? — попросила Анна.
— Кажется, ушла, — голос оборвался, слышно было, как сестра тяжело дышит в трубку; после нескольких секунд молчания обрадованный голос прокричал: — Таисья Филимоновна, вас к телефону Анна Георгиевна!
Таисья Филимоновна выслушала Анну и сказала: «Не беспокойтесь, я сейчас к нему зайду».
Анна не отходила от Муравьева — стерегла сердце. Минут через двадцать ее вызвала в коридор Соня и, от волнения путая слова, сообщила: «Звонила Валя, просила прийти, парнишка совсем плохой».
— А Таисья Филимоновна?!
— Он ушел!
— Кто ушел?! — воскликнула Анна.
— Таисья. А еще доктор!
— Соня, подежурьте у Алексея Ивановича. Я сейчас. — Анна кинулась к телефону и не поверила своим ушам: да, Таисья Филимоновна заходила к больному, сказала: «Обычная реакция», — и ушла домой.
— Я думала, вы сказали, что сами придете. Что вы договорились, — растерянно повторяла сестра и плачущим голосом попросила: — Приходите. Я боюсь за него…
— Ладно. Какая температура? Сорок? Я приду. Приготовьте все. Кислородная подушка есть? Хорошо! — Анна положила трубку. «Неужели она на такое способна?!»
В дверях стояла Соня и, глядя на Анну своими буравчиками-глазами, часто мигая, тихо сказала:
— У Алексея Ивановича судороги.
Как быть? И этого нельзя оставить, и туда надо бежать. Анна схватила телефонную трубку. Длинные, ко всему на свете равнодушные гудки. Григория Наумовича нет дома. Молчит и телефон Журова.
Вдруг увидела в окно Жанну Алексеевну, в пальто, с зонтиком и с сумкой — значит идет домой.
Соня поняла Анну с полуслова. Выскочила стремглав.
Анна побежала в тридцатую. Соня вернулась быстро и, тяжело дыша, шепнула:
— Все порядок. Он ушел в третье отделение. Не велел вам беспокоиться.
Позже Жанна Алексеевна позвонила Анне. Господи, да за что же ее благодарить! Как же могло быть иначе! Только у нее просьба: пусть передаст, на собрание она не сможет прийти — заболел ребенок.