Прошло три часа. Анна сидела в своем кабинете, пила крепкий чай и поглядывала на часы: с минуты на минуту должна была прийти Вера Павловна.
Больные, так встревожившие Анну и сестер, теперь мирно спали.
Тетя Фрося, примостившись в кресле напротив Анны, подперев сморщенным кулачком отвисшие щечки, нараспев выговаривала:
— Хиба ж може так, Анна Георгиевна! Як злякаться будешь — билого свиту не побачишь.
Было в ее манере говорить что-то материнское, исконно женское. Обычно ее «разговоры» успокаивали Анну, но сейчас она никак не могла успокоиться.
Явилась Вера Павловна ровно в шесть, как обещала.
— Это же черт знает что! — сказала она не совсем обычным для нее тоном. — Я только что прочитала статью. Возмутительно!
— А у нас, думаете, не черт знает что! Таисья ушла от тяжелого больного! Троим изволила сделать переливание, и всем плохо!
Вера Павловна даже села. И второй раз с той же интонацией произнесла:
— Это черт знает что! Чьи это больные?
— Двое — Виктории Марковны, один — Таисьи Филимоновны. Представляете: ее больной.
Вера Павловна пожевала губами, похоже, она еще хотела что-то сказать, но промолчала — в кабинет вошла Соня.
— Что? — встревожилась Анна.
— Нет. Все порядок.
И так как Соня не уходила, а переминалась с ноги на ногу, Анна поинтересовалась:
— Ты о чем-то хочешь меня спросить?
— У меня одна вопрос: сколько делали переливание, такого не было. Почему? Плохо сделали переливание?
— Ах, ты хочешь знать, почему такая реакция? Видишь, тут, вероятно, дело в крови. Возможно, дело в несовместимости подгруппы…
— Может быть, температура крови не соответствовала, — вмешалась Вера Павловна, надевая перед зеркалом докторскую шапочку. — Перегретая или, наоборот, холодная.
Соня так же бесшумно исчезла, как и появилась.
Собрание проходило в небольшом зале клуба.
Анна пришла, когда все, что можно было сказать, уже было сказано, а резолюцию еще не успели зачитать.
— Жаль, не слышали выступления Григория Наумовича. Он потребовал лишить ее диплома, — сказала Мария Николаевна.
Председательствовала Дора Порфирьевна.
— Кто еще хочет выступить? — спросила она.
Анна встала и поднялась на сцену. Положила локти на трибуну и опустила голову, собираясь с мыслями.
В зале переглядывались. Анна подняла голову и увидела сидящую в первом ряду Спаковскую. Наклонившись к какому-то молодому человеку с румяным, несколько девичьим лицом, она что-то ему тихо говорила.
— …выручила случайность. Не знаю, чем бы все это кончилось, если бы случайно не задержалась Жанна Алексеевна. Все вы знаете — сестра Валя никакого опыта не имеет…
— Врач — человек, он может ошибиться, — громко произнесла Спаковская. — Не торопитесь с голословным обобщением.
Собрание гудело, будто в улей бросили камень. Дора Порфирьевна стучала карандашом по графину.
— Дайте договорить Анне Георгиевне, — крикнул чей-то голос.
Анна резко повернулась к Спаковской.
— Это была не ошибка. Хуже! Это равнодушие!
— Я была у больного. — Таисья Филимоновна поднялась. Лицо ее покрылось красными пятнами. — Он чувствовал себя нормально. Обычная реакция. Небольшая аритмия.
Спаковская, откинув голову, в упор смотрела на Анну.
— Таисья Филимоновна вправе была уйти. Она вполне могла положиться на дежурного врача. И, вообще, Анна Георгиевна, вы отклонились от существа вопроса.
— А по-моему, я по существу, — произнесла Анна.
— Отношение к своему долгу и есть существо вопроса, Маргарита Казимировна, — произнес Вагнер.
Но Спаковская, кажется, не слышала слов Вагнера, она повернулась к молодому румяному человеку и что-то говорила ему, а он внимательно слушал ее и, видимо., соглашаясь с тем, что говорила Спаковская, кивал головой.
Анна отыскала глазами Журова. Он показал на свободное место около себя. Рядом с Журовым сидел Мазуревич, он обмахивался газетой и счастливо улыбался. «Ага, ты радуешься». И вдруг, разгорячась, Анна заговорила не очень связно, но в зале смолкли.
— А я по существу. Разве наша врачебная совесть для нас не самый главный контроль? Разве мы перед своей совестью не в ответе? По всем показателям мы считаемся передовым санаторием, — продолжала Анна и заметила: Спаковская, настороженно сдвинув брови и сжав губы, не сводила глаз с трибуны. — Но в наших отчетах нет графы: «Добросовестное отношение к больному».
— Ваше время вышло, — объявила Дора Порфирьевна.
Анна сошла с трибуны и, остановившись на верхней ступеньке лесенки, идущей со сцены в зал, сказала:
— Наш санаторий числится передовым. Мы даже переходящее красное знамя получили. Но как бы мы ни выполняли план по койко-дням, как бы ни гордились своим действительно образцовым порядком и дисциплиной, до тех пор, покуда у каждого из врачей, я повторяю — у каждого из врачей, — не будет чувства ответственности за жизнь и здоровье поступившего больного, до тех пор, покуда каждый из нас с чистой совестью не скажет себе: «Я сделал все, что мог», — до тех пор мы не имеем права считать себя передовым коллективом. Ведь государство затрачивает миллиарды рублей на ликвидацию туберкулеза, а жизнь человека у нас теперь, когда все делается во имя человека, никакой ценой не измеришь!