Нина оглянулась. На нее смотрел высокий худощавый мальчик.
В руках у мальчика длиннющая палка.
Это тебя ребятишки искали? — спросил он.
— А они искали? — обрадовалась Нина.
— А как же, нешто не будут искать. Ты заблудилась, что ли?
Нина молча кивнула.
— Ничего, тут до деревни рукой подать, — мальчик говорил степенно, рассудительным тоном. Нина успокоилась.
— А зачем такая длинная палка?
— Это удилище. Ну, пошли.
Телка послушно шла за ним. Нина старалась не оглядываться на телку, еще мальчик подумает, что она трусиха.
— Тебя как зовут?
— Нина. А вас?
— Антон. В городе жить интересно: школы, библиотеки разные… — Паренек вздохнул. — Мы ведь нездешние…
— Вы жили в городе?
— Мы с Поволжья.
— А-а-а, — Нина вспомнила — бабушка читала: «…волна беженцев растет». Вот, оказывается, какие беженцы бывают.
На прощанье Антон сказал:
— Смотри не ходи одна в лес, заблудишься с непривычки.
Ребята пришли на другой день, звали ее. Но она спряталась в сенях — будут еще смеяться. Они покричали и ушли. Потом упрекала себя: противно прятаться, если еще придут — непременно выйдет к ним. Вечером на подоконнике оказался огромный капустный лист, а на нем крупная смородина. Решила — наверное, Маруся.
А ночью сквозь дрему Нина снова слышала робкие оправдания Марфушки и въедливый голос мужика. Проскрипели ворота. Залаяли собаки. Нина уже знала: когда этот страшный невидимый мужик уходит, всегда лают собаки.
Нина привыкла просыпаться на рассвете, когда пастухи гонят в поле стадо. Коровы мычат на разные голоса: одни ревут протяжно и свирепо, другие — кротко, а иные — лениво, будто спросонок. На все лады — от тонкого ягнячьего до густо-басовитого — овцы. Нине нравилось смотреть из окна на стадо, особенно на овец. Смешные, бестолковые, сбиваются в кучу, шарахаются.
В избу вошла Марфушка, а за ней с кринкой в руках соседка Архиповна, высокая костистая старуха.
— Коли недужится, нече ходить, — проговорила Архиповна, ставя кринку на стол.
Марфушка, держась одной рукой за поясницу, достала с полки кружку, налила в нее молока, дала Нине.
— Пей да ложись, раным-рано еще, — кряхтя, Марфушка опустилась на лавку. — Кабы не нужда, разве пошла. А то придет беда — и лебеда еда…
— Сулил же тебе комбед, — сказала Архиповна, она стояла у дверей, сложив руки под грудью.
— Сулил-то сулил, — Марфушка безнадежно покачала головой. — В Петуховке, слыхала поди, был комбед, да богатеи разогнали. Вот и надейся… Да и кому наперед дадут помощь — тому, у кого детишки… Не мне бессемейной…
— Да уж, однако, так, — согласилась Архиповна.
Нина тянула теплое, пенящееся молоко, слушала и с жалостью поглядывала на Марфушку.
— Эй, Марфа! — донесся с улицы женский голос.
Под окном стояла с коромыслами на плечах некрасивая носатая женщина.
— Сазониха! — ахнула Марфушка и кинулась к окну.
— Али разбогатела, — жестко произнесла женщина. — Кажный погожий день дорогого стоит, а ей горя мало? Небось, как припрет, идут к Сазонову, а долги платить — так вас и след простыл. Не придешь — на себя пеняй! — Не дожидаясь ответа, носатая зашагала прочь.
Марфушка, охая на каждом шагу, принялась собираться.
— Чтоб она сдохла! — с ожесточением плюнула Архиповна и, сокрушенно покачав головой, добавила: — Однако всех нас переживет. Видать, кому не умереть, того всем миром не спереть.
— Знаете что, — сказала Нина, — а вы на этого Сазонова пожалуйтесь.
— Кому ж на него жаловаться-то?
— Советской власти.
— И, девонька, он тогда совсем меня со света сживет. Не понимаешь ты наших деревенских. Мала еще, вот и нет понятия об деревне.
Оставшись одна, Нина долго не могла уснуть. Противно-нудно жужжали под потолком мухи. В голову лезли скучные мысли. Так было бы интересно пойти с Марфушкой на покос, но неудобно сейчас. Ей, конечно, не до того… Как она сказала: «Придет беда — и лебеда еда…» Лебеда — нужда, лебеда — беда, беда — бедные. Марфушка бедная… Бедные — это, наверное, те, у которых все время беда… беда… беда…
В полдень пришла Архиповна.
— Штец тебе принесла, — сказала старуха, — постные шти-то, но молочком забелила, все, гляди-ка, повкуснее. Ты кушай, кушай, пока не простыли. — Архиповна села на лавку, подперев щеку рукой. — Совсем занедужила Марфа-то. Внучка моя бегала на покос, харчи носила, так сказывали бабы: свалилась Марфа, положили они ее под кустики в холодочек.
— Почему же ее к доктору не повезут?
— Эээ, милая, дохторов у нас на деревне нету. Вечером привезут, поправлю ей маленько спину да живот, бог даст, полегчает.
Щи невкусные, несоленые, но, боясь обидеть старуху, Нина ела.
— Уж не до тебя Марфе-то, — вслух, будто Нины здесь вовсе и не было, рассуждала Архиповна, — взяла бы я тебя к себе, да негде тебе у нас расположиться. Ты вот спать привыкла в отдельности. Ну, и дед у нас-то хворый, дух от него чижолый…
После ухода Архиповны Нина долго слонялась по избе, не зная, чем себя занять. Принялась было читать «Оливера Твиста», но перед глазами у нее все была Марфушка-вековушка. Знала бы о ее болезни мама! А если написать письмо? Нина вытащила из своей корзинки бумагу и конверт. Села к столу.
