— Товарищи, с сегодняшнего дня завбиржей буду работать я, Акимов. — Он вытащил из кармана потрепанной гимнастерки тетрадочный листок и, не заглядывая в него, сообщил: — На данное число бирже требуются следующие профессии: два грузчика на пристань. Есть таковые?
Пятеро мужчин подняли руки.
— Так. Становись справа, — скомандовал Акимов. — Гражданочка в белом платочке, куда вы? Вы же и полпуда не поднимете.
Сухонькая женщина сконфуженно вернулась на свое место.
Нина по себе чувствовала — люди напряженно ждали.
Акимов потребовал пекаря (вышло четверо), истопника (вышло человек двадцать). Нина с надеждой смотрела в рот Акимову. Нет, ни счетоводом, ни приказчиком, ни тем более плотником она не может быть. Она испугалась, когда Акимов, так ни разу и не заглянув в тетрадочный листок, спрятал его в карман гимнастерки.
— Остальных прошу разойтись! — объявил он.
Очередь не двигалась.
— Расходитесь, товарищи. Бесполезно ждать. Даю вам слово партийца, — убеждал Акимов.
Ушли немногие. Прокатился недоверчивый слушок: «Обманывает. Не хочет себя утруждать. Уйдем, а он своих знакомых устроит». Упрямо, вместе с другими дрожала под дождем и Нина. Разве Африкан чему-нибудь поверит. Непременно ввернет: «Мы ведь сахарные — под дождем растаем».
Но Акимов не обманул. Больше не было необходимости торчать целыми днями на бирже.
Дома Африкан ворчал:
— Никогда не поверю, что за месяц нельзя устроиться. На кой черт было девятилетку кончать.
Нина негодовала: ведь сам безработный. Правда, он хорошо чертежами зарабатывает, еще хвастается, что в профсоюз не платит.
Однажды Нина дождалась, когда коридорчик биржи опустел. Акимов, в очках с оловянной оправой, что-то писал. Он взглянул на нее снизу из-под очков и, не дожидаясь ее вопроса, сказал:
— Нет у меня, дорогуша, работы.
— Я, знаете… я не член профсоюза… но мне надо… понимаете… надо работать…
— Ты говори толком.
— Вы сказали, что, кто хочет судомойкой, пусть завтра приходит… Завтра мне не достанется. Пошлите меня судомойкой. Правда, я не член профсоюза, но я вступлю… Честное слово.
Акимов улыбнулся, показав желтые прокуренные зубы.
— Сколько групп кончила?
— Девятилетку с педуклоном.
Акимов свистнул и принялся закручивать цигарку.
— Ты вот что, дорогуша, покуда ступай домой, а я что-нибудь придумаю. Шибко жирно, если с девятилеткой будем посуду мыть. Как ты понимаешь, государство на тебя трудовые денежки тратило? Тратило. А мы, значит, эти денежки будем по ветру пускать…
…Внезапно Пегашка встала. Мгновенно оборвались воспоминания. Раскисшая дорога, дождь, лес. Между черными стволами сосен — сизый туман. Пахло мокрой хвоей и сырой землей, как в непогоду на кладбище. Нину пронизывала дрожь, казалось, еще немного, и она не выдержит. Карпыч протянул ей мешок.
— Накинь-ка на плечи. Однако, помене мокнуть будешь. Сенца-то из-под низу сухого вытягай да под ноги-то положь. Оно, глядишь, и потеплеет. Скоро нагреемся, за развилкой дорога пойдет все в тянигус да в тянигус.
За развилкой дорога стала взбираться в гору. Ага, значит, «тянигус» — это в гору.
— Ты, однако, слезай, барышня, — Карпыч вышагивал теперь рядом с лошадью, — пройдесся — ментом согреесся.
«Сама не могла догадаться», — упрекала себя Нина, с трудом переставляя онемевшие ноги. Сначала она еще выбирала дорогу, но скоро плюнула — ступала куда попало. Приходилось то и дело вытаскивать из грязи галоши. Наконец, не выдержала, сняла их и засунула в телегу под сено. Жаль новые желтые ботинки с высокой шнуровкой. Но что поделаешь! «Сколько протянется еще этот тянигус… тянуть… тянуться… Отсюда, наверно, и тянигус».
У нее всегда был спасительный якорь, она хваталась за него в злосчастные часы: по ночам, когда не спалось после очередной ссоры с отчимом, когда возвращалась с уроков через кладбище или изнывала в очередях на бирже. Этот якорь — память. Стоит только вспомнить что-то приятное, восстановить в мельчайших подробностях это приятное или что-нибудь придумать в этом роде — и уже не так тошно, и время летит незаметно.
А придумывалось разное.
«Нам понравился ваш рассказ, товарищ Камышина. Чувствуется пролетарская сознательность. Мы его напечатаем в газете. Приносите еще ваши рассказы».
Или:
«Он (высокий, глаза черные, волосы курчавые, похож на Демона или Якобсона) взял меня за руку и сказал: „Нина, я вас люблю“. Я отвечу с затаенной грустью: „Верю в ваше благородство, но у меня есть призвание, мой святой долг служить этому призванию“».
Или:
«Африкан Павлович, моя мать вышла за вас замуж, поверьте (Нине особенно нравилось это „поверьте“), не ради любви. Она испугалась жизни. Теперь вы свободны. Я достаточно зарабатываю, чтобы прокормить семью. Пока вы безработный, я буду помогать вам. Забирайте все ваши вещи.
Не забудьте захватить китайский фонарь, вы же не сможете существовать без мещанского уюта».
Но вытаскивать ноги из грязи и ждать, ждать, когда кончится этот тянигус — скиснешь. Тут не до выдумок. Но ведь было же и по-настоящему хорошее. Ведь оно было же! Было.
