Догнать, пойти за бабушкой! С ней связано детство, и велик соблазн сбежать в страну детства, где взрослые все решают за тебя.
Мокрые от тихого нудного дождика кусты сникли, нависли над глинистой тропинкой; она то вьется рядом с дорогой, то уползает в кусты. Этой тропинкой можно вернуться в город. Но думать о доме сейчас, по крайней мере, глупо.
Старуха Архиповна, когда Нина еще девочкой была в деревне, сказала: «Не понимаешь ты наших деревенских». Теперь Нина постарается понять. Должна понять. У нее и сейчас еще перед глазами Марфушка-вековушка. Тихая, покорная, всем она обязана была «подсоблять».
От того ли, что небо над головой унылое, или от угрюмого молчания возницы, но с каждой минутой угасало возбужденно-приподнятое настроение, не покидавшее Нину последние две недели.
…Возницу мама отыскала на базаре.
— Понимаешь, как повезло, — непривычно суетилась мама, — Карпыч из Лаврушина, он говорит, что и на квартиру тебя определит.
Нина радовалась, что Африкана унесло на охоту. Не надо говорить какие-то вымученные слова. Мама читала все утро наставления: «Не пей сырой воды, питайся получше. Не ходи с мокрыми ногами, не забывай про свое горло». Нина пропускала мимо ушей мамины наставления. Поминутно смеялась и… торопилась поскорее уехать… Зачем, спрашивается, торопилась?! Украдкой вздохнула и покосилась на Карпыча. Сидит как гриб.
Он в самом деле походит на гриб. Шапчонка круглая — будто шляпка. Нахохлился, оброс мохом-бородой. Карпыч всхрапывал, на ухабах просыпался, причмокивая, щелкал кнутом:
— Н-н-нноо, Пягашка! — и снова погружался в дрему.
На Нину он не обращал внимания, словно вез мешок картошки, а не ликвидатора неграмотности.
Еще утром за столом, глядя, как Карпыч со всхлипом тянет из блюдечка чай, она терзалась от нетерпения: «Скорее бы остаться с ним один на один и выспросить про обстановку». А теперь она решительно не знала, о чем его спрашивать. Сколько дворов в Лаврушине ей сказали в наробразе — сорок. Мама обрадовалась: меньше работы будет. Бабушка, когда Нина пришла прощаться, сказала:
— Что-то не слыхала о такой деревне. Глушь, вероятно, несусветная. Не понимаю, как это тебя мать отпускает.
Нину подмывало сказать, что она теперь взрослая. Бабушка, конечно, тоже преподнесла порцию наставлений: «Никогда ничего не обещай, если не можешь выполнить. Обманешь — крестьяне перестанут тебя уважать, а без уважения ничего не добьешься. Хоть лоб расшиби. — И предостерегала: — Имей в виду — взрослых учить труднее, чем детей».
— Да нам говорили на курсах.
— Тебе что-нибудь курсы дали? — поинтересовалась бабушка.
— А как же! Политическую обстановку. Между прочим, теперь метод целых слов.
— Это еще что за метод? — удивилась бабушка.
С некоторым превосходством Нина пояснила: сначала освоить целое слово, потом разбить его на слоги, а слоги — на буквы.
— Все выкамаривают, — бабушка недовольно покачала головой. — Боюсь, что методом целых слов ты не ликвидируешь неграмотности. Не будут твои ученики усваивать — не мудрствуй лукаво.
Бабушка обняла Нину, перекрестила и, сказав: «Езжай с богом», сунула сверток. В нем оказались простыня, полотенце и полдюжины носовых платков. Все дарили «на дорожку». Коля принес шерстяной шарф и такую же шапочку.
— Ты же никогда деревни не нюхала. Взвоешь!
Взвыть? Нет уж, ни за что!
Африкан, узнав, что она едет в деревню, громогласно заявил:
— Давно пора. Сколько можно сидеть на материной шее.
Сколько? Три месяца с лишним…
Сначала ждала: вдруг попадет в вуз. В газете прочитала: «Определенное число мест бронируется для окончивших рабочие факультеты и для отсталых национальностей. Предпочтение будет отдано рабочим, крестьянам (батракам, середнякам и беднякам) и их детям; детям бывших политкаторжан, ссыльнопоселенцам; лицам рядового и нач. состава…» Нет, ни к одной этой категории Нина не подходила и все-таки, вопреки здравому смыслу, надеялась…
…Сейчас, когда все уже было позади, глядя на темный от пота круп Пегашки, Нина подумала: хорошо, что у нее хватило тогда ума не сказать о «несправедливости» Петренко. Все правильно.
— Мы далеко отъехали? — спросила Нина, чтобы как-то завязать разговор.
— Однако, три версты будя, — Карпыч длинно плюнул, подстегнул лошадь: — Н-н-ннооо! Язви тя в душу!
— Скажите, а у вас в деревне много неграмотных?
— Чаво? Неграмотных-то? А, почитай, все.
— Это ужасно. Неграмотному человеку тяжело жить!
— Известное дело — неграмотный человек темный, — согласился Карпыч.
Нина обрадовалась его поддержке. Зря ее пугали, что она не найдет общего языка с мужиками. (Особенно на это напирала тетя Дунечка, а Африкан ей поддакивал.) Нина почти восторженно изрекла:
— Вы это хорошо сказали — темный!
Мужик глянул на нее с ухмылкой, поскреб бороду.
— Только, барышня, я так полагаю — без грамоты ишшо можно дюжить, а вот без хлебушка человеку хана.
«Странно, при чем тут хлеб?»
— Но у вас в деревне есть хлеб. В этом году урожай. — Вот когда пригодилось, что на курсах, так же как и в школе при Якобсоне, их заставляли проводить политинформацию.
