Анна сидела как на иголках, ждала с минуты на минуту, что Спаковская заговорит о переводе. Но «королева» молчала. После пятиминутки она попросила Анну задержаться.
— Что же это такое? — с явным неудовольствием произнесла Спаковская. — Я считала, что уж кто-кто, а вы не станете нарушать правила ради личного знакомства.
— Простите, Маргарита Казимировна, вас неправильно информировали. Это не знакомая моя, а моя больная.
— И все же… в данном случае я на стороне Виктории Марковны. Арсеньева тяжелейшая больная, и мы должны ее отправить в больницу.
Анна представила плачущую у нее на плече Асю и сказала:
— В больнице она погибнет.
— Хуже будет, если она погибнет у нас, — сказала Спаковская и, видимо, заметив, как вспыхнула Анна, поспешно добавила: — Нет, нет, не считайте меня уж таким черствым администратором. Я думаю в первую очередь о больных. Смерть в санатории делает здоровых больными.
— Говорить о необратимости преждевременно.
В дальнем углу кабинета о чем-то вполголоса переговаривались Вагнер и Журов. И Анна не для Спаковской, а для них громко сказала:
— Поймите меня, Маргарита Казимировна, она погибнет в больнице. У нее такая ущербная психика. Она недавно заболела. Как хотите — я не могу… Я уже обещала. Я еще ни разу не нарушила свое слово, слово врача. Тогда и мне придется… — Анна не договорила.
Спаковская молчала. Молчали и те двое в углу.
— Я думаю, большой беды не будет, если мы оставим девочку в санатории, — сказал Вагнер. — Отправить ее в больницу никогда не поздно.
— Что скажет начмед? — спросила Спаковская.
Анна взглянула на Журова и вспомнила его фразу: «На меня всегда неотразимо действуют вот такие властные женщины или очень женственные натуры…» и, вдруг успокоившись, она обратилась к Спаковской:
— Прошу вас пока ничего не решать. Пусть Сергей Александрович будет арбитром, посмотрит историю болезни, послушает больную. Если и он, и Григорий Наумович найдут, что Арсеньеву следует отправить в больницу, — я не стану возражать.
— Поручаю вам разобраться в этом вопросе, — сухо проговорила Спаковская, обращаясь к Журову.
Анна с Журовым вышли.
— Послушайте, охота вам брать на себя обузу? — спросил Журов, покусывая травинку и сбоку поглядывая на задумчивое лицо Анны. — Не понимаю вас. Как мне известно, вы сегодняшнюю ночь не спали.
— Я врач. Я обязана лечить больных. Понимаете, больных.
— У вас удивительная особенность: выдаете прописные истины, а звучат они у вас как откровение. И не мечите на меня голубые молнии.
— Сергей Александрович, почему вы в Крыму?..
— Вы хотите спросить, почему я здесь, а семья в Москве?
— Нет, я хочу знать, как вы сюда попали?
— С двусторонним пневмотораксом.
— Я так и думала. А квартиру в Москве терять не хотите.
— Не хочу, — в голосе его прозвучали обычные насмешливые интонации. — Кстати, — добавил он с неожиданной запальчивостью: — фтизиатром я стал до того, как заболел.
— Я рада, — призналась Анна.
Они зашли к Асе. Молодая женщина лежала на спине, выпростав очень белые руки поверх одеяла. Тонкие, какие-то летящие волосы растрепались по подушке, к потному лбу и вискам прилипли мелкие кудряшки. На бледном, ставшем совсем маленьким, лице с запекшимся ртом — жили только глаза. Сейчас они уже не были ярко-зелеными, какими Анна их видела в больнице, они казались черными из-за темных теней вокруг век.
— Асенька, — сказала Анна, оправляя подушку. — Сергей Александрович хочет вас посмотреть.
Ася осталась лежать так же неподвижно, устремив взгляд на причудливые невиданные деревья за балконом.
Ее взгляд теперь постоянно притягивало диковинное розовое дерево: цветы на нем прикреплены к самым ветвям, и от этого ветви кажутся мохнатыми. Нянечка объяснила: «Называют его — иудиным деревом, а как по-научному, не знаю».
Сергей Александрович вошел в палату с обычной приветливо-насмешливой улыбкой и громким, самоуверенным голосом произнес:
— Доброе утро, как мы себя чувствуем? — Он взял Асю за руку и стал считать пульс, и тут только взглянул на нее.
Улыбка на его лице исчезла, оно стало серьезным. Анна поняла: беззащитность Аси и ее глаза тронули Журова. Он несколько мгновений, не отрываясь, смотрел на Асю, потом опустил глаза. Удивление, жалость и какое-то чувство виновности совершенно преобразили его.
Как же Анна знала эго чувство беспомощной виновности, как часто оно ее мучило. Что-то доброе шевельнулось в душе, и она тихонько дотронулась до руки Журова.
Ася, увидев стетоскоп в руках доктора, решила, что он будет ее слушать, и, приподнявшись, села. Сразу же закашлялась.
Журов схватил стакан воды и подал ей.
— Выпейте маленькими глотками Постарайтесь задержать дыхание. И, пожалуйста, ни о чем не беспокойтесь Ложитесь и отдыхайте, — сказав это, он вышел, забыв проститься.
И снова Анна удивилась. Она считала его не способным на такие мягкие интонации. Ну и ну!
Ася вопросительно взглянула на своего доктора.
— Он не плохой человек, — убежденно проговорила Анна. — Я к вам еще зайду, — пообещала она.
