Журов сидел у нее в кабинете, и непонятная нежная улыбка, делавшая его несколько фатоватое лицо приятным, блуждала под усами и светилась в его глазах.
Анна села за стол и открыла папку, с Асиной историей болезни. Она ждала, когда он заговорит.
— Вы знаете, я женолюб.
— Бабник.
— Анна Георгиевна, зачем вы непременно хотите меня убедить, что я гад. Люди всегда мне почему-то стараются это доказать, и в конце концов я этому поверю.
— Ох, какой Печорин!
— Но, как говорит Надюшка, — к черту Печорина Итак, я женолюб, — упрямо повторил он, — но знаете, тут я не посмел бы. Нет, не посмел. Ни в какую больницу, конечно, мы эту девочку не отпустим. И мы ее с вами поднимем. Хотите союз?
— Еще бы!
— И вот вам моя рука — рука врача, — без тени иронии проговорил он, протягивая ей руку.
Анна крепко, по-мужски пожала ее.
Мгновенно кто-то приоткрыл дверь и посмотрел в щель.
— Войдите! — крикнула Анна.
Дверь поспешно закрылась.
Лицо Журова стало хмурым и злым.
После неловкой паузы Анна сказала:
— Послушайте, Сергей Александрович, а если бы моя больная не была бы такой женственной… вы бы стали ей помогать?
— Анна Георгиевна, ну, ей-богу, не подчеркивайте на каждом шагу, что я сволочь.
— Ладно, не буду, — весело согласилась Анна. — Послушайте, а как же Спаковская?
— Это уж я беру на себя. А теперь давайте обсудим, как лечить вашу Асю. Мы постараемся ее продержать в санатории полгода., год, пока не поставим на ноги. Благо, наше правительство предоставило нам это право.
— Да, да, — обрадованно отозвалась Анна, — что, если нам позвать Григория Наумовича.
— Мне вы не доверяете?
— Вот уж не подозревала в вас ложной амбиции.
— Если угодно, во мне столько всякого… Не хмурьтесь — согласен мою персону обсудить не в служебное время, а сейчас… — он оборвал себя и прислушался — Прежде всего мы должны избавить ее от этого ужасного кашля.
Как-то само собой повелось: после пятиминутки Григорий Наумович, делая небольшой крюк, провожал Анну до ее корпуса, а потом уже отправлялся в свой кабинет. Они шли сначала кипарисовой аллеей, потом сворачивали на дорожку, обсаженную поблескивающим своими жестковатыми листочками самшитом.
Анна любила эту прогулку. Им всегда было о чем говорить. Но он умел и помолчать, когда надо.
Тревожила Ася. Пневмоторакс не дал желанных результатов. Молодая женщина по-прежнему температурит… Никогда ни о чем не просит, не жалуется.
Однажды Анна предложила:
— Хотите, я познакомлю вас с одной женщиной вашего возраста? Инженер, очень милая, интересный человек. Кстати, она из соседней палаты.
— Мне спокойнее одной, — сказала Ася и, как бы извиняясь, добавила: — Надо разговаривать, а я стала такой скучной собеседницей…
«Интересно, в какие дебри она погружается, лежа целый день в одиночестве. Зайдешь поговорить, а она ждет не дождется, когда оставишь ее одну».
Раздумывая, Анна шла рядом с Григорием Наумовичем, стараясь приноровить свой стремительный шаг к его размеренному. Глянув в прогалину между кипарисами, она сказала:
— Наверное, наша профессия из всех существующих на земле самая тяжелая. Постоянно чувствуешь свою беспомощность. Когда же у нас будут ощутимые сдвиги?!
— Ваш покорный слуга не имел бы счастья следовать за вами, если бы не антибиотики. Вещи познаются в сравнении. Я был еще студентом на практике в Одесской клинике, и представьте: туберкулез гортани лечили солнцем. Да, да. Больной с активной формой водружался на веранде, а врач «гортанным» зеркалом направлял «зайчик» на пораженные голосовые связки, подвергая их солнечному облучению.
— А если антибиотики не помогают? Что тогда? Должны же помогать — процесс-то свежий!
Григорий Наумович долго молчал. Анне показалось, что он забыл об их разговоре. Он дышал тяжело. Видимо, даже легкий подъем был для него не по силам, и она еще умерила свой легкий быстрый шаг.
Неожиданно он сказал:
— Жаль, что нельзя сделать рентгена души. У нее какие-то далекие глаза.
Анну всегда удивляла его способность угадывать то, чего она не договаривала.
— Когда вы успели рассмотреть ее глаза?
— Вчера. Я вышел из вашего кабинета, она — из дежурки. Она ответила на мое приветствие, но готов голову дать на отсечение — меня она не видела. У нее есть семья? Муж?
— Да. Хороший муж.
— И пишет он ей сейчас?
— Да, конечно, — машинально ответила Анна. И тут же вспомнила: вчера Асе принесли три письма, и они остались нераспечатанными. Почему? Если бы от мужа, Ася не утерпела бы. Тогда Анна спросила: «Как успехи мужа в Ленинграде?» Ася сказала: «Спасибо. Хорошо», — и перевела разговор на другое.
— Ну, я к себе. — Григорий Наумович потер рукой худую щеку, глянул на Анну выпуклыми глазами, со склеротическими прожилками на желтоватых белках, и сказал: — Ее вылечила бы радость — величайший эликсир жизни.
— Вы говорили — труд, — напомнила Анна.
— Дорогая, вы же знаете: одну и ту же болезнь у каждого человека надо лечить по-своему.
…Перед приемом больных Анна обычно минут десять проводила в своем кабинете — в полном одиночестве, просматривая истории болезни.
