Ася испуганно переводила взгляд с одного на другого.
Анна передала иглу Марии Николаевне и, потянув за рукав Журова, вышла с ним на веранду.
— Уведите их, — попросила она.
Спаковская поспешила за ними.
— Так вызвать хирурга? — спросила она у Анны.
— Пока не надо. Думаю, справлюсь. Понадобится — сделаю операцию сама. Пусть приготовят инструмент.
— В случае чего — дайте знать мне, — сказала Спаковская.
Журов, поманив Дору Порфирьевну, что-то долго им говорил, а потом увел обеих.
Скоро он вернулся и сказал Анне:
— Идите, я побуду здесь. Не бойтесь. Ася, мне можно довериться. Ведь правда, доктор? — обратился он к Анне.
— Правда.
Журов тихонько сжал пальцы Анне, беря у нее из рук иглу…
В квартире царил тот беспорядок, который бывает обычно, когда дети дома одни. Вовка лежал на раскладушке, и, подперев кулаками щеки, читал. Заплаканная Надюшка сидела за столом над тарелкой манной каши. Увидев мать, она всхлипнула и, кончиком языка подобрав слезинку, скатившуюся на верхнюю оттопыренную губу, пожаловалась:
— Мам, Вовка велит кашу есть, а каша невкусная, одни комки и без соли. И еще всяко обзывается. Сказал, что я дохлая кошка.
— Ничего я ее не обзываю. Сказал, что не будет есть — станет как дохлая кошка.
Анна устало опустилась на стул.
— Перестаньте, дети, ссориться.
Вовка, вглядевшись в усталое, как-то сразу постаревшее лицо матери, спросил:
— Опять тяжелобольной? Да?
— Да, Вовочка. Тетя Ася.
— Мам, она не умрет? — Надюшка, широко раскрыв глаза, смотрела на мать.
— Дура! — сердито бросил Вовка.
— Вова! Я сколько раз просила…
— Не буду. Вечно она со своими дурацкими вопросами.
Когда ребята голодны — всегда ссорятся.
— Сейчас я вас покормлю, — сказала, она поднимаясь. — А вы не ссорьтесь.
— Ты о нас не беспокойся. Мы уже поели. Хочешь, яичницу тебе поджарю. Знаешь, какая яичница? Железная!
— Мам, а ты не велела ему говорить — «железная», а он говорит.
Вовка, сверкнув карими, отцовскими глазами, сказал:
— Ох, и ябеда ты, Надька!
— И вовсе не ябеда. А раз я ябеда, так ты — пижон, — сказала и испугалась. Не знала значения этого слова. Прикрыв ладошкой рот, Надюшка умильно глядела на мать.
Вовка кричал из кухни:
— Мам, я кофе сварю. Хочешь? Кофе приносит бодрость. Это изречение принадлежит перу Григория Наумовича. Мама, а верно, ведь он правильный старик!
— Правильный, — чуть улыбнувшись, сказала Анна.
— Мам, хочешь — я пол вымою? — неожиданно для себя, в порыве великодушия, предложил Вовка. И, чтобы не подумали, будто он расчувствовался, добавил: — Только пусть Надюха посидит на крыльце, пока пол не высохнет, а то обязательно наследит.
У Анны защекотало в горле.
Наскоро поглотав, Анна вернулась в свой корпус.
Ничего не изменилось. Она поняла это сразу, услышав дыхание Аси.
— Не стоило бы торопиться, — сказал Журов поднимаясь. — Пойду навещу дядю Гришу.
— А что с Григорием Наумовичем?
— Сердце у старика пошаливает, — и очень тихо добавил: — Я еще приду, Аннушка, вечером.
Она никак не откликнулась на «Аннушку». Не до того. Не сводила глаз с Асиного лица, провалившегося в подушку.
Ася хотела одного: выдохнуть этот проклятый ком. Оказывается, еще утром, не подозревая этого, — она была счастлива. Могла дышать полной грудью. Неужели она задохнется? Еще до сегодняшнего утра, ночами, вспоминая все, что у нее было и чего она лишилась, Ася хотела умереть. «Зачем мне жить?» — спрашивала она себя. А сейчас? Хочет ли она жить? Сейчас, если так мучиться, — лучше уж конец. Страшно? Но ведь тогда ничего не будет. Ничего. Ни солнца, ни этой ветки… Но и не будет этой ужасной одышки. Может, пора? Но глаза этой широколицей, со строгими голубыми глазами, женщины говорили, что еще не «пора», и они приказывали ей терпеть, и она терпела, хоть и страшно устала. Просто смертельно устала. Еще несколько минут — и этот проклятый ком задушит ее.
Ася потеряла счет времени.
Если бы она не полезла смотреть Юрия, не было бы этих мучений. Опять Юрий. Конечно же, он никогда ее не любил, раз оставил ее одну вот так мучиться.
Она слышала голоса, но не понимала, о чем говорят врач и сестра.
Потом наступила короткая передышка. Легче дышать, слава богу, вытащили из бока эту ужасную иглу.
— Асенька, Костя пришел, — проговорила Анна, наклоняясь над ней и прикрывая ей плечи простыней.
Анна вышла на веранду и с кем-то, наверное с Марией Николаевной, о чем-то вполголоса разговаривала.
Костя стоял лицом к ней, вцепившись руками в спинку кровати.
— Тебе лучше? — спросил он. — Ты не говори. Ты только палец подними, если лучше.
Она подняла мизинец. Ни он, ни она не заметили этого «ты». Костя улыбнулся.
— Ничего, Асёнка, все будет хорошо. Ты только не дрейфь.
— Я… не… дрейф… — Она не договорила, верхняя губа жалобно дрогнула. Она снова начала задыхаться.
Анна выдворила Костю.
Наступила ночь. Одышка прекращалась на несколько минут, и тогда Ася забывалась, а потом все начиналось сначала.
Журов в двенадцать прогнал Анну отдыхать. Она отправилась домой. Дети уже спали. Потушив верхний свет и оставив настольную лампу, Анна прилегла на диван, сняв туфли, не раздеваясь. И тотчас же заснула.
