— Начальник — человек новый — захочет проявить гуманность, — присовокупил Григорий Наумович, — учтите, между личностью, которая только что села в должностное кресло, и личностью, просидевшей несколько лет в вышеозначенном кресле, есть две большие разницы, как говорят у нас в Одессе.
Взяв выходной день после воскресного дежурства, Анна поехала в управление.
В кабинете начальника шло совещание.
Анна и еще несколько посетителей томились от ожидания в приемной. Худенькая остроносенькая женщина вытаскивала из сумочки какие-то бумажки, близоруко щурясь, перечитывала их, потом прятала обратно, щелкая замком, и, выпрямившись, устремляла взгляд на дверь начальника, всем своим видом давая понять: кто-кто, а она-то своей очереди не пропустит. В единственном кресле сидел, высоко задрав ногу на ногу, человек в петухастой рубашке. В углу, притулившись на краешке стула, дремала старушка. Толстяк с красным нотным лицом сдержанным баском что-то рассказывал тощему человеку с серым лицом.
Секретарша, хорошенькая девица с надменно-брезгливым выражением лица, сердито стучала на пишущей машинке. Когда к ней обращались, она отвечала сквозь зубы, не глядя собеседнику в глаза.
Было жарко. Анна подумала: «Я устала. Пора бы в отпуск. Нет, пока не устрою Гаршина в надежные руки, нечего и мечтать об отдыхе. А Сергей уехал. Может… к лучшему. Я не должна о нем думать. Не должна. Интересно, что представляет из себя новый начальник? С каким-то Русаковым я училась. Как его звали? Кажется, Андрей».
— Девушка, скажите, пожалуйста, как зовут Русакова?
Брови секретарши поднялись, глядя поверх Анниной головы, она процедила:
— Андрей Федорович.
Неужели он?
Наконец из распахнувшейся двери стали выходить совещавшиеся.
— Я первая на прием, — худенькая женщина предупреждающе щелкнула замком сумки.
— А я думаю, мы бабушку первой пропустим, — предложила Анна.
Старуха засеменила к дверям.
— При чем тут возраст? Девушка, наведите порядок.
Секретарша еще сердитее застучала на машинке.
Старуха скоро вернулась.
— Сказали к главному врачу, куда мне, дочка? — обратилась она к секретарше.
— Налево вверх, прямо, налево дверь.
— Куда, куда?
— Идемте, бабушка, покажу, — поднялся молодой человек в петухастой рубашке и, неожиданно подмигнув Анне, сказал секретарше: — Девушка, вы никогда не будете Лолитой Торрес. Весь мир завоевать улыбкой — это все равно что покорить космос.
Секретарша слегка покраснела. Самую малость.
Ничего от прежнего Андрея не осталось. Перед Анной сидел солидный мужчина с гладко выбритым черепом. Гладкое без морщин лицо.
— Андрей, здравствуй, — сказала Анна. — Не узнаешь?
Он поднялся и, улыбаясь, отчего сразу стал походить на прежнего Андрея, пошел ей навстречу.
— Здравствуй, здравствуй, Буран! — называя ее старым институтским прозвищем, проговорил он, беря ее руку в свои.
— Не ожидал?
— Ожидал. Как же. Я со всеми личными делами ознакомился.
— А что же не позвонил?
— Замотался я. Во все дела нужно основательно влезать. Я слышал о твоем несчастье. А у меня дома колхоз: трое ребят. Признаюсь, не ожидал тебя встретить просто врачом, с твоими способностями можно было сделать лучшую карьеру.
— По-моему, самая лучшая карьера — быть хорошим лечащим врачом, а остальное постольку-поскольку.
— Ты все такая же!
— Не знаю, — сдержанно проговорила Анна. — Стараюсь раньше времени не состариться.
Он не понял.
— Старость? Нет, ты еще в тираж не вышла. Ты еще в розыгрыше. А мне с кандидатской не повезло. Бросают все на административные посты. Где провал, туда и бросают Русакова. Что поделаешь, я — солдат. Куда пошлют! Нам надо встретиться, поговорить. Сейчас обстановка не позволяет. Прости, я должен спешить, меня вызывает горком, а еще посетителей сверх нормы. Ты по делу или так? По делу — тогда выкладывай.
Он слушал, разглядывая Анну, как-то по-бабьи положив щеку на руку.
— Вот снимки. История болезни.
— Спрячь, спрячь, — Андрей взглянул на часы. — Скажи-ка по совести, кем тебе приходится этот Гаршин?
— Как кем? — опешила Анна.
— Родственник? Или… Ну-ну! Что тут особенного?
— Вот уж не ожидала, что… Ладно… — Мысленно одернула себя: «Не надо горячиться. Я могу все испортить», — а вслух сказала: — Он мне не родственник и даже не любовник. Он мой больной. — И не удержалась: — Надеюсь, административные посты не убили в тебе врача?!
Ах, зачем она это сказала. У него сжались в одну твердую линию губы, в глазах метнулось что-то недоброе.
— Не надо громких фраз. Я бы рад помочь этому Грошеву, или как его — Гаршину. Но ты же сама говоришь, что ему отказали в операции. Насколько мне известно, у Канецкого посолиднее стаж, чем у Кириллова.
— При чем тут стаж? Канецкий дрожит за свою репутацию непогрешимого.
— Кириллов выскочка. Бьет на эффект. Но учти, у него самая большая смертность.
— Послушай, Андрей, ты же не знаешь Кириллова. Ты же повторяешь чужие слова!
— Ты ошибаешься. Мой пост обязывает все знать, — суховато произнес Андрей. — Извини, Анна, я ничем тебе не могу помочь. И потом, понимаешь, я буквально на днях троих знакомых устроил в клинику.
— Но тут речь идет о жизни человека!
