Несколько минут царило молчание. Григорий Наумович разминал пальцами хлебный мякиш. Журов, позвякивая ложечкой в стакане, незаметно наблюдал за Анной.
Она сидела в излюбленной своей позе — опершись локтями о стол и положив подбородок на сцепленные пальцы.
Анна первая нарушила молчание.
— Кажется, Бернард Шоу говорил: туберкулез — болезнь хижин. Не будь этой проклятой войны, у нас была бы решена проблема жилья. Меня это вечно мучает, — как обычно горячась, произнесла она. — Но вот теперь, когда у нас столько строят, все же есть администраторы, которые находят тысячу лазеек, чтобы обойти наши человеческие законы. Думаете, они не знают, что изолированной жилищной площадью в первую очередь обеспечиваются туберкулезные больные?! Как бы не так! У меня был возмутительный случай: моя больная и ее трое детей жили в одной комнате, а квартира общая.
— И вы, конечно, для вашей больной добивались изолированной площади! — сказал Журов.
— Добивалась. Но, казалось бы, парадоксально: соседи этой женщины получали изолированные квартиры на том основании, что они не должны иметь контакт с больной. Представляете: здоровых людей благоустроили, а для больного человека ничего не могли сделать, хотя я была депутатом райсовета. А хотя бы пример с Асей. Получается, что всякого рода стяжатели и тунеядцы могут здесь проживать, а человек, который приносит пользу обществу и которому жизненно необходимо быть на юге, должен пройти через тысячу рогаток. Я считаю: слово врача должно быть решающим при распределении квартир, пока у нас есть так называемый жилищный вопрос и туберкулез.
— Вот мы говорим о коммунизме, — в раздумье продолжала Анна, — и всегда рядом ставим слово — изобилие. Дай человеку все, но отними у него здоровье, отними у него возможность трудиться — и человек будет глубоко несчастлив. Коммунизм — это прежде всего здоровье. Да, да, не улыбайтесь, Сергей Александрович, человечество будет лишь тогда счастливо, когда перестанет изобретать орудие смерти, а научится побеждать рак, туберкулез, психические заболевания, когда оно окончательно избавится от этих язв, как оно избавилось от оспы, чумы, холеры, тоже, казалось, когда-то неизлечимых. Можете сколько угодно, Сергей Александрович, улыбаться, но, ей-богу, настанет время, когда будут судить человека за то, что он заболел туберкулезом.
— Я не только готов улыбаться, но мне ужасно хочется вас поцеловать.
— Гм… Реакция, я бы сказал, не совсем для меня неожиданная, — пробурчал Григорий Наумович. Собачка из хлебного мякиша превратилась в бесформенный комок.
— Анна, вас невозможно не любить. Клянусь, я восхищаюсь вами, — Журов улыбался, обнажив ровные красивые зубы. — Да, да, восхищаюсь. Знаете, я не встречал еще таких женщин…
— Давайте без превосходных степеней, — перебила его Анна, тщетно стараясь скрыть смущение. — Извините, как будто Надюшка проснулась.
Надюшка спокойно посапывала. Анна просунула руку под одеяло.
Ловко переворачивая сонное, вялое тельце, сменила влажную рубашку.
Она слышала, как за дверью Журов сказал:
— Кажется, бездомным холостякам пора в свои берлоги!
— Мне это простительно, — отозвался Вагнер, — но тебе, Сережа, следовало бы задуматься.
Журов ничего не ответил.
Прощаясь, он дольше, чем нужно, задержал ее руку в своей и тихо сказал:
— Можно мне завтра зайти?
— Нет, пока Надюшка больна — не стоит, — сказала она, подумав: «Если ты захочешь меня видеть — придешь».
Спаковская говорила по телефону. Анна сидела по другую сторону стола и прислушивалась к ее отчетливому, лишенному оттенков голосу и думала: «Неужели все произошло с ведома Сергея?»
Три дня Анна не отходила от Надюшки. Втайне она надеялась: Журов нарушит запрет и придет. Но он не приходил.
Спаковская положила трубку, и Анна сразу заговорила:
— Я прошу вас объяснить: на каком основании вы и Журов устроили за моей спиной консультацию у хирурга Гаршину.
— Дорогая Анна Георгиевна, я вас отказываюсь понимать. То вы требовали консультации, а сейчас изволите выражать негодование.
— Я лечащий врач, и вы обязаны были согласовать со мной.
— Помилуйте, откуда же мы знали, сколько вы пробудете на больничном? — Спаковская пальцами, с розовыми, отточенными ногтями, барабанила по столу.
— Вы знали, что я-то здорова. В конце концов, за мной можно было послать.
— У вас странное понятие: кроме вас, нет врачей, а если и есть, то вы почему-то их знания и опыт ставите под сомнение. Канецкий славится как хирург.
Анна вспомнила гладкое, моложавое лицо Канецкого, и его фразу, полушутливо сказанную ей однажды: «Милейшая, если мы так будем расходоваться на каждого больного, то на всех нас не хватит».
— Я не беру знание и опыт Канецкого под сомнение, — сказала она, — но он не бог, может и он ошибаться. Я прошу вас: пригласите Кириллова. — И так как Спаковская сделала неопределенный жест, Анна поспешно добавила: — Он смелый хирург. Мнение одного хирурга не может решать вопроса об оперативном вмешательстве.
— Клиника не обслуживает наш санаторий. Вы же знаете.
— Обслуживает — не обслуживает… Речь же идет о жизни человека! — воскликнула Анна.
