Я в сумерках вернулся домой. Зайдя, начал раздеваться, но на секунду остановился и стал прислушиваться к удушающей тишине. На секунду мне показалось, что я полностью оглох. Лишь часы в коридоре очень громко тикали. Человек, которому впервые довелось бы услышать их грохот, не посчитал бы их пригодными для работы в спокойной и тихой квартире. Однако мне часы совершенно не мешали, наоборот создавали образ неизбежности и бесконечности. Я понимал одно, что это треклятое время не остановить даже глухой деревенской степной беззаботной ночи. Часы сильно отставали и это не удивительно, так как было хорошо, если в них меняли батарейки хотя бы раз в пару лет. Но эти часы ждали, жили и вот теперь, в этот самый момент, я никогда не забуду, что добрую четвертую часть жизни, я прожил каждый день, проходя мимо стареньких бежевых, всегда неточных часов. Все время, когда я проигрывал, побеждал, падал и вставал, они просто шли круг за кругом, стрелка, которая вечность гонится за другой стрелкой, но есть только миг идеального равенства и единодушия и название этого удивительного мига – секунда. Быстро пройдя коридор, я опустился на кровать и не отрывал от нее не единой части тела до утра. И вот. Новый день, старые мысли, мудрое утро и простофиля вечер. То, что было вчера – уже прошлое. Встаю, как и тысячи раз до этого, ровно в 7:30, ставлю левую ногу на пол в 7:31. Не вижу вокруг себя ничего и никого. Ощущение, что я ослеп. С полузакрытыми глазами завтракаю и выхожу также на улицу. Чаще всего в этот период года, светлеет поздно, а сегодня еще и пасмурно. Иду точно также ногами, как и вчера, точнее сегодня около 12 часов ночи. Та же дорога. Те же дома. Те же лужи и знакомые, опущенные вниз, серые лица людей. Вижу вчерашнюю собаку и вижу черных ворон, заканчивавших свой завтрак. Как и Раскольников, знаю точное число шагов до своей остановки, но данные каждого утра почему-то рознятся. Брыкаюсь в автобус с уже рассмотренными бранными репликами на спинках изрезанных ножом, сидений. Смрад, туман утра добрался и сюда. Противные, жирные, каменные, мумифицированные физиономии собрались вокруг меня. Старуха также ворчит на невозможность оплатить проезд из-за большого скопления индивидов, как и год назад. Недовольные как всегда люди с томными и мрачными мыслями не волнуют меня, также как и в следующем году. В голове черт разбери что. То смерть, то жизнь, то закат, то рассвет, то девочка с класса, то мысли об устройстве человеческой кисти. Вынырнув из автобуса тошнотно-желтого оттенка, перехожу улицу на все тот же зеленый сигнал, наступая то на белые полосы, то на черные части тела дорожного животного. Также как и вчера, и как завтра задеваю головой бумажные вывески мясной лавки, из которой все доносится смрад пропавшей еще на прошлой неделе свинины. По той же лестнице поднялся к паперти своего лицея с «пушкинскими» корнями. Потянув дверь за ручку, замазанную салом рук смазливых толстячков и толстушек, бросил свое тело в толпу школьников, а точнее Лицеистов! Поздоровался с той же старой, дряблой, озлобленной на жизнь, а не на свою молодецкую глупость, вахтершей и, сняв ту же самую одежду и не переобувшись по требованию все тех же льстивых учителей, принесших свои семейные драмы на обсуждение детей, прошел по заляпанной уличной грязью лестнице. Первые уроки все также проходят за наблюдением ренессанса утренней зари. День движется. Вялость передалась и сегодняшней погоде, которая все никак не хотела просыпаться от лихорадочно – длительного суточного сна. Солнце спит зимой подольше, но оно давным-давно встало, но лучше уж спало бы дальше. За пеленой этих дымчатых облаков не видно ни одного его ясного, по-весеннему бодрого освежающего луча. Путь из школы, а точнее Лицея, ничем не отличался от утреннего путешествия, он проходил лишь по другой стороне дороги. Как будто, утром я проехал жизненный путь, а сейчас карабкаюсь к его началу как мальчуган, который уже скатился с горки, но все равно поднимается назад на вершину, чтобы еще раз испытать радость и удовольствие от скатывания. И, казалось бы, зачем тебе кататься еще раз? Ведь, ты уже испытал удовольствие. Дай насладиться и другим. Оставь горку и иди домой. Жеманство и глупость человека не дают понять этой простой истины. Так и катились мои дни в этом Волжском городе с английскими ночами и южноафриканскими днями. По пути домой я замечал, что каждый день на небольшом пригорке лежит собака и уходит в тот самый момент, когда приезжает мой автобус. Но этот раз был по-настоящему особенный тем, что после этой визуальной встречи, я не видел эту собаку больше никогда. Просто ли это случайность или закономерность, или шальная собачья жизнь, или отсутствие человеческой привязанности? Жизнь быстро перелистывала свои страницы, а я не успевал проставлять даты на предыдущих ее листах. Недели летели в пропасть за другими неделями. Дни рождения давно перестали быть самым ярким событием года. С трудом припоминались особенные события детства. С удалением от детства и юношества, у нас порой забываются те проблемы, от которых не было укрытия в детстве. Не была моя жизнь скандалом, но не была и тихой заводью. Еще недавно мне нравилась жизнь скандалиста, я думал, что талант всегда заключается в несогласии со всем миром, выходом за привычные рамки. Но с каждым днем я все дальше от этого ухожу. Приходит понимание, что талант выражается скорее в согласии с этим миром. Если бы писатель или поэт не был согласен с окружающим его миром, он бы не смог рассуждать о его проблемах актуально для всех последующих поколений. Писатель ведет диалог со своим читателем. И если автор не будет согласен с ним, именно так, а не наоборот, тогда он не найдет отклика в своих будущих читателях и не будет актуален. Это грозит вечным забвением, что является для писателя полнейшим крахом. Ведь, для чего человек берется, брался и будет браться за перо или ручку? Цель этого только одна. Увековечить свои мысли. Никто не говорит, что эти мысли правильные, хотя истина относительна и у каждого она своя. Эти мысли хоть и подкорректированы эпохой, но они важны как минимум для одного человека. А читатель уже сам решает, также важны ли они для него? Пока они хоть кому-то интересны кроме самого писателя, человек жив как творческая натура.
