Причины для отъезда Рембо из Брюсселя, наверное, имели больше общего с его «духовной охотой», чем с назойливыми полицейскими. Его странствия начинали создавать узор на карте. В «Одном лете в аду» он описывает этот период как путешествие «к пределам мира и Киммерии, родине мрака и вихрей»: «По опасной дороге меня вела моя слабость». Северное побережье континентальной Европы было географической корреляцией духовного экстрима. Грааль был всеобщим просветлением, а препятствия были такими же сбивающими с пути, какими они обычно бывают в мифологических поисках: «Действие – это не жизнь, а способ растрачивать силу»[389]. Если просветление ускользает от сознания, как можно его сознательно искать? Эта буддийская дилемма свойственна энергичному пессимизму Рембо, его стремлению браться за задуманное только тогда, когда провал был гарантирован изначальными условиями.
Ни в коем случае нельзя даже представить эти поиски как следствие последовательной философии. Все его понятия были условными. Позже он называл свои идеи «магическими софизмами» – догматической закономерностью рационального мышления. «Одно лето в аду» предлагает точный пример, возможно навеянный чте нием мистического Сведенборга[390]: «Каждое живое создание, как мне казалось, должно иметь за собой еще несколько жизней. Этот господин не ведает, что творит: он ангел. Это семейство – собачий выводок. В присутствии многих людей я громко беседовал с одним из мгновений их прошлого существования. – Так, я однажды полюбил свинью».
Этот возможный намек на свинского Верлена – это напоминание о том, что самый эффективный «ключ» к вселенной Рембо не точное знание мистических философий, а чувство юмора. Верлен был идеальным закадычным другом: скулящий Лорел для амбициозного до смешного Харди[391] – Рембо. Рембо, вероятно, никогда не «верил» в переселение душ. Он использовал его в качестве метафоры социальной идентичности: человеческий разум сокращен по общему согласию до одной персоны.
Постоянным элементом мышления Рембо является понятие
В «Одном лете в аду» появляется фигура истеричного Верлена с подозрениями, что этот «долг» еще не связан с какой-то конкретной целью. Разрушив моральные основы, ясновидец еще должен начать работы по реконструкции здания: «…он может стать опасным для общества. Возможно, он обладает секретом, как изменить жизнь! И сама себе возражала: нет, он только ищет этот секрет». Мадам Рембо признала бы понятие «долга» ключом к счастью. Суть мышления Рембо сильно напоминает стоическую форму христианства его матери: упрямая преданность без надежды на вознаграждение. «Я тоже была несчастна», – сказала она Верлену десять месяцев спустя.
«Я чувствовал свои печали, не чувствуя печали других. Именно тогда я сказал себе (и каждый день я понимаю, что я прав), что истинное счастье заключается в выполнении всех обязанностей, какими бы болезненными они ни были!»[392]
В субботу 7 сентября 1872 года беглецы добрались до побережья в Остенде. На земле туманов на противоположном берегу моря некоторые из друзей-коммунаров Верлена жили в благородной бедности. Деньги были проблемой, и ни один из них не знал английского языка. Они пошли в кассу порта и купили два билета в одну сторону. Паром должен был отправляться тем же вечером.
В Остенде Рембо впервые увидел открытое море. Его поразил символической силой тот факт, что любой участок воды несет, как ни банально, транспортные средства: «Я должен был путешествовать, чтобы развеять чары, нависшие над моими мозгами. Над морем, которое так я любил, – словно ему полагалось смыть с меня грязь, – я видел в небе утешительный крест. Я проклят был радугой. Счастье было моим угрызением совести, роком, червем: всегда моя жизнь будет слишком безмерной, чтобы посвятить ее красоте и силе»[393].
Радуга над Ноевым ковчегом – это знак договоренности Бога с Человеком. На пароме, пересекающем Ла-Манш, она означала религию детства Рембо, Спасение, от которого не было спасения.
Если Бельгия была оргией, Англия будет лечебным рассветом. «Радужный» отрывок из «Одного лета в аду» напоминает экстатический момент освобождения, когда вода проникает в корпус пьяного корабля и смывает «пятна вин и рвоту». Это было достойное изображение парома Остенде – Дувр в ту ночь. Последние два месяца пьянства были очищены морем:
