Позволь мне еще раз поблагодарить тебя, дорогая Э., за твою доброту ко мне, которую я никогда не забуду. Как, по-твоему, все выглядели у тебя дома? Папа нашел меня несколько окрепшей и сказал, что глаза у меня не такие ввалившиеся».
«14 июля 1849.
Я не очень люблю сообщать о себе. Я предпочитаю забывать о себе и говорить о чем-нибудь более веселом. Моя простуда, где бы я ее ни подхватила, в Истоне или в другом месте, все еще не прошла. Сперва заболела голова, потом горло, а затем я почувствовала боль в груди и появился кашель, правда, самый легкий, который до сих пор иногда мне досаждает. Боль между лопатками также очень меня удивила. Не говори ничего об этом, признаюсь, я слишком склонна нервничать. Эта нервозность – чудовищный фантом. Я не смею рассказывать ни о каком недомогании папе, его тревога меня невыразимо мучает.
Моя жизнь протекает так, как я и ожидала. Иногда, просыпаясь утром, я знаю, что Одиночество, Воспоминания и Тоска будут в течение дня практически моими единственными компаньонами, что вечером я лягу с ними спать, что они долго не дадут мне забыться, и что назавтра я проснусь и обнаружу их снова, и иногда, Нелл, мне от этого тяжело на душе. Но я пока еще не сломлена и не лишена ни гибкости, ни надежды, ни некоторых устремлений. У меня есть еще силы бороться за жизнь. Я сознаю и могу признать, что и у меня есть утешение и удачи. Я все еще могу двигаться дальше. Но я надеюсь и молюсь, чтобы ни ты, ни кто-либо, кого я люблю, не оказался на моем месте. Сидеть в пустой комнате – тиканье часов разносится по безмолвному дому – и наблюдать, как перед умственным взором проходят все события последнего года, с его ударами, страданием, потерями, – это пытка.
Я пишу тебе открыто, так как я верю, что ты меня правильно поймешь, что ты не будешь бить тревогу или считать, что мне хуже, чем на самом деле».
Роман «Шерли» был начат вскоре после публикации «Джейн Эйр». Если читатель обратится к моему рассказу о школьных днях мисс Бронте в Роу-Хед, он увидит, что все в округе той школы было связано с бунтами луддитов, и узнает, что рассказы и анекдоты о том времени все еще занимали воображение обитателей близлежащих деревень; сама мисс Вулер и старшие родственники многих ее школьных приятельниц знали участников тех зловещих мятежей. То, что Шарлотта услышала там в детстве, всплыло в ее памяти, когда, уже будучи взрослой женщиной, она искала тему для своего следующего произведения, и она направилась в Лидс за архивными номерами «Меркури» за 1812, 1813 и 1814 гг., дабы проникнуть в дух того насыщенного событиями времени. Ей не терпелось описать то, что она знала и видела, включая и характер Западного Йоркшира, для чего любая повесть о луддитах предоставила бы прекрасный материал. Основная идея каждого персонажа в «Шерли» была взята из жизни, хотя происшествия и ситуации были, разумеется, воображаемыми. Она думала, что если они будут иметь своим источником исключительно воображение, она сможет черпать в реальности, не рискуя опознанием, но в этом она ошибалась: ее зарисовки были слишком точны. И из-за этого у нее иногда возникали трудности. Разные люди узнавали себя, или их узнавали другие в ее подробных описаниях их внешности, манеры поведения и образа мыслей, хотя они оказывались в новых ситуациях и были выведены в сценах, существенно отличающихся от того, что происходило в их настоящей жизни. Случалось, что мисс Бронте была поражена силой или особенностями характера кого-либо из своих знакомых; она подвергала его искусному и энергичному изучению и анализу; достигнув сердцевины, она брала ее за основу воображаемого персонажа и развивала его, таким образом поворачивая вспять процесс анализа и бессознательно воспроизводя то же самое внешнее развитие. «Три викария» были подлинными людьми, которые слонялись по Хауорту и окрестностям. Их восприятие было настолько притуплено, что после первого порыва гнева, вызванного тем, что их поведение и привычки были зафиксированы на бумаге, они охотно развлекались, называя друг друга именами, данными им Шарлоттой. «Мистер Прайор» был хорошо знаком многим, и они с любовью относились к прототипу. Вся семья Йорков, как меня уверяли, представляла собой почти дагерротипные портреты. Более того, по словам мисс Бронте, до публикации она послала отдельные части романа, в которых появляются эти замечательные персонажи, одному из сыновей; прочитав их, он просто заметил, что «она не показала их достаточно сильными». Я подозреваю, что все, имеющее отношение к правде в характерах героев двух ее романов, было списано с разных сыновей. Они ведь были практически единственными молодыми людьми, которых она хорошо знала, кроме своего брата. Семью Бронте связывала с их семьей горячая дружба и еще большее доверие, хотя их общение часто прерывалось и было нерегулярным. Они питали друг к другу теплые чувства.
